- Transport on Line -

АНДРЕЙ НЕЧАЕВ

Каудильо не любил каталонцев. Он не мог простить им ни победы над фалангистами
в 1936-м, ни яростного сопротивления в 1938-м. Генерал Франко не забывал
ничего и, придя к власти, отомстил со знанием дела: всякое публичное использование
каталанского языка было запрещено.

В ноябре 1975-го, на седьмой день после смерти диктатора, законный король
Испании Хуан Карлос I обратился к каталонцам на их родном языке...

Балкон Средиземноморья

Говорят, чтобы понять Каталонию, лучше вначале побывать в Таррагоне
- небольшом, тихом городе на берегу моря. Древние стены, помнящие еще племена
иберов, амфитеатр времен императора Августа, кафедральный собор XII века,
средневековые улочки, дома с узкими, словно подстриженными, балкончиками
и, разумеется, Рамбла. Рамбла - это бульвар, однако никто не называет его
бульваром. Рамбла - атрибут каталонского портового города, превратившийся
в некий символ. Он всегда перпендикулярен берегу и "впадает"
в море, как река.

Таррагонский Рамбла в своем "устье" заканчивается бельведером,
который каталонцы без ложной скромности именуют "Балконом Средиземноморья".
Вид с высоты берегового уступа действительно неплохой, хотя внизу вместо
средиземноморских сосен - портовые краны, железнодорожные пути и сверкающие
на солнце нефтеналивные цистерны. Но всего в нескольких километрах от "индустриальной
зоны", на мысе Салоу, начинается настоящий сосновый бор, и воздух
там свеж и целебен даже в знойный полдень. Череда отелей и ресторанов кажется
здесь нескончаемой...

Берег, который зовется Золотым, когда-то страдал от пиратов: развалины
сторожевых башен на вершинах холмов напоминают о том тревожном времени.

К югу от Таррагоны морской горизонт чист - по крайней мере до трех часов
пополудни. В половине четвертого появляется первая мачта: одинокий рыбацкий
мотобот торопится к берегу. Полчаса спустя их уже добрый десяток, и все,
словно наперегонки, стремятся в Камбрилсу. Этот незатейливый курортный
городок знаменит тем, что здесь на три километра побережья больше сотни
ресторанов. Ежедневно, в шестнадцать тридцать, на молу Камбрилса начинается
рыбная биржа.

Суда швартуются в два-три ряда; команда моет, сортирует улов: креветки,
осьминоги, макрель... Туристы кочуют от судна к судну, поедая глазами то,
что утром попалось в сети, и что, возможно, уже сегодня вечером попадет
им на стол. Но пока весь улов сдается оптом на биржу.

Рыбаки во всем мире не любят ротозеев, а каталонские - особенно. Праздные
взгляды они еще как-то переносят, но на фотоаппарат реагируют с раздражением.
Чего в этом больше: рыбацких суеверий или каталонского характера? Пластмассовые
ящики с рыбой лихо переправляют на берег, укладывают на повозки и тут же
прячут под брезент. От солнца и от сглаза. Рыбаки ждут своей очереди на
биржу, а туристы бродят вокруг повозок, как голодные и любопытные дети.
Из-под края брезента торчит серый "клинок": меч-рыба! "Можно
сфотографировать?" - "Нельзя". "Можно посмотреть?"
- "Нет". После долгих уговоров край мокрой тряпки снисходительно
приоткрывается. Секунды на три... Почему они так горды? Почему не замечают
тех, кто в конечном счете и оплачивает их труд? Может быть, они ждут, что
туристы, подобно испанскому королю, заговорят по-каталански?..

"По-каталански, пожалуйста..."

Прибывший на курорты Коста-Брава или Коста-Дорада знает твердо, что
он оказался в Испании. Но если он гордо объявит об этом местным жителям,
то его скорее всего вежливо поправят: "Извините, вы находитесь в Каталонии..."
Впрочем, турист не обязан вникать в тонкости политической географии. Главное
для него то, что солнце, море, сервис и досуг в Каталонии ничуть не хуже,
чем в остальной Испании. Однако тому, кто не хочет ограничить свой отдых
только "второй линией пляжа", следует знать, что здесь упоминание
Испании может обидеть каталонца. "В Каталонии лучше, чем в Испании"
- вот как будет правильно!

Ни в одном из буклетов, изданных в Каталонии, вы не прочтете, что Каталония
- область или, не дай Бог, провинция Испании. Это страна. Со столицей в
Барселоне, со своим флагом, со своим правительством - Хенералитетом и со
своей валютой - песетой, которая, правда, совпадает с валютой Испанского
государства.

Спустя двадцать лет после смерти диктатора боль ослабла. Сегодня вы
вряд ли увидите на стенах домов

любимый прежде лозунг националистов: "En Catala si us plau!"
- "По-каталански, пожалуйста!"
- и вряд ли услышите эту фразу, даже если захотите блеснуть своим знанием
испанского. Двуязычие - факт современной Каталонии. Из шести миллионов
ее жителей четыре говорят по-каталански, но едва ли половина населения
считает его родным языком. Кастильский (испанский) рассматривается здесь
как язык международного общения: все-таки, как-никак, второй государственный
язык США, да и ведущий язык Латинской Америки.

В одном старом каталонском журнале, издававшемся в Нью-Йорке в 1874
году, был опубликован комикс следующего содержания:

"Встречаются Дядя Сэм и каталонский крестьянин.

Что за адский язык?! - восклицает Дядя Сэм, листая журнал.

Каталанский, дружище. Разве ты не узнаешь его?

Каталанский? Это еще что такое?

Повежливей, браток. Это всемирный язык!

Всемирный язык - английский, - объясняет Дядя Сэм.

Английский? - удивляется каталонец. - А сколько журналов на этом языке
издается в Каталонии?

Естественно, ни одного.

Ну вот видишь! А в Нью-Йорке есть по крайней мере один журнал на каталанском!"

Каталанский язык - странный, на первый взгляд, гибрид испанского и французского
- имеет вполне самостоятельные лингвистические корни. Многие специалисты
относят его к группе галло-романских языков, среди которых наиболее близким
"родственником" является провансальский, ныне практически утративший
своих носителей. На каталанском говорит сегодня восемь миллионов человек
- в том числе многие жители Валенсии, Балеарских островов, крохотного государства
Андорра, а также Руссильона - каталонского анклава на территории Франции.

Вблизи средневековых стен Морельи - очаровательного валенсийского городка,
что в 15 километрах от административной границы с Каталонией, - можно обнаружить
испаноязычные дорожные таблички, грубо выправленные ярко-красной эмалью
на каталанский лад. Это не национализм, это всплеск исторической памяти.
Ареал современного распространения каталанского языка - словно проступившие
сквозь века контуры каталонской "империи", которая, если и существовала
не только в воображении каталонских историков, то не под своим именем -
а под именем Арагона.

С пришествием на испанский престол Бурбонов началась целенаправленная
борьба с каталонской самостоятельностью. Во имя "общей гармонии и
единства нации" было запрещено использование каталанского практически
во всех сферах общественной жизни. Только кастильский! В школах, в театрах
и даже в бухгалтерских книгах! Так что нелюбовь каудильо к каталонцам особой
оригинальностью не отличалась. А вот последний из Бурбонов - король Хуан
КарлосI - изменил семейной "традиции".

И Каталония никогда этого не забудет.

На поклон к Смуглянке Монсеррат - одно из самых распространенных женских
имен в Каталонии. И то, что оно дословно означает "распиленная гора",
ничуть не смущает родителей, окрестивших так свою дочь. Дело в том, что
вот уже почти тысячу лет Монсеррат - небольшой горный кряж в 30 километрах
от Барселоны - является для каталонцев синонимом небесного заступничества
и покровительства. Там, на высоте почти в тысячу метров, внутри монастыря,
основанного в XI веке, хранится небольшая по размерам, вырезанная из дерева
фигура темноликой Пресвятой Девы - Черная Мадонна.

Чудотворная скульптура, которой, если верить преданию, касался резец
самого апостола Луки, прошла через все испытания, выпавшие на долю Каталонии.
В самые злые времена, в периоды гонений, когда Монсеррат подвергался опустошению,
монахи-бенедиктинцы прятали Черную Мадонну в горных тайниках. Слава о Деве
Марии из Монсеррата пересекла океан вместе с монахом Бернатом Бойтом, сопровождавшим
Колумба. Каждый из каталонцев считает своим долгом хотя бы раз в году подняться
на Монсеррат и поклониться Черной Мадонне, или, как ее называют в народе,
Моренетте - то есть Смуглянке. "Тот не будет счастлив в браке, кто
не приведет свою невесту в Монсеррат", - говорят в Каталонии.

Горы, подобные Монсеррату, в России называют Столбами: Красноярские
Столбы, Ленские Столбы... В Монсеррате есть и своя скала-Монах, и своя
Свеча, и свой Палец. Есть и скала, удивительно напоминающая лик самой Мадонны...
Ежедневно десятки туристских автобусов втягиваются по узкому серпантину
на "плечо" Монсеррата, к стенам монастыря Святой Марии. Никто
не знает заранее, как встретит гора: сплошной ли стеной ливня или ослепительным
солнцем, - погода здесь изменчива, как женский характер. На площадке перед
входом в храм всегда многолюдно. Туристы, для которых Монсеррат, как правило,
- лишь экскурсионный эпизод, стремятся сразу проникнуть к Мадонне, но во
время мессы доступ к ней закрыт. Специальные воротца в боковой галерее
отворяются строго в отведенные часы, и тот, кто дождется своей очереди,
сможет предстать перед темными ликами Мадонны и Младенца, чтобы поделиться
с ними отчаяньем или надеждой, обратиться с мольбой или просто взглянуть
на ту, что больше восьми веков спасала и хранила Каталонию.

Выше монастыря есть только два пути. Один - узкая, "муравьиная",
тропа, ведущая к старому отшельническому скиту на самую вершину Монсеррата,
- туда, где высятся сплотившиеся вокруг монашеской обители каменные великаны.
Другой путь ведет к кресту. Он воздвигнут в километре от монастыря, на
краю скалистого уступа, за которым обрыв в несколько сот метров. Дорога
к кресту хорошо заасфальтирована: говорят, ею прошло немало самоубийц.
Она начинается от памятника виолончелисту Пабло Казальсу - одному из величайших
сынов Каталонии, чья музыка, если бы она зазвучала в Монсеррате,
могла бы соперничать с "эоловой арфой" свободного горного ветра.
Дорога идет по крутому склону, то и дело ныряя под "кровлю" уцелевшего
леса. На полпути ее перегораживают незапертые ворота. На чугунной ограде
- латынь: "Святой архангел Михаил, защити нас в сражениях!" И
над воротами сам архангел, каменный и невозмутимый, с простертой оберегающей
рукой, от которой, увы, осталось только плечо...

Чем ближе к кресту, тем сильнее ветер, и тому, кто решил свести счеты
с жизнью, трудно будет передумать: ветер - в спину, торопит, давит, толкает
к пропасти...

Где-то на одной из боковых вершин Монсеррата есть арка естественного
происхождения - громадный сквозной пролом в скале. В конце XIX века нашелся
один каталонец, которому захотелось установить в этой арке колокол, но
грандиозный проект не встретил поддержки. "Арка" Монсеррата осталась
пустой, а тот каталонец - кстати, его звали Антонио Гауди - прославил Господа
иначе.

Данте архитектуры

Лет, может, через пятьдесят, когда сломают окрестные дома, давая простор
взгляду, и собор будет, наконец, таким, каким задумал его в прошлом столетии
Антонио Гауди, когда все 18 башен собора Святого Семейства - и стасемидесятиметровый
"Христос", и "Дева Мария", и "евангелисты",
и "апостолы" - поднимутся над Барселоной, - тогда, наверное,
и станет зримой тень, как бы встающая позади собора, - тень Монсеррата.

Собор Саграда Фамилиа вырастает из-под земли с каким-то геологическим
упрямством, свойственным лишь горным породам. Он вызывающе инороден и архитектурному
стилю города, и эпохе - даже нынешней. Одни его проклинали, другие превозносили
- и в результате, даже недостроенный, он стал символом Барселоны и останется
им надолго, если не навсегда. Правомерность этого очевидна, когда оказываешься
рядом: сразу ясно, что собор - творение гения. Но столь же зримо в нем
и вмешательство иных, высших сил. "Дух дышит, где хочет", - это
объединяет горные пики Монсеррата с колокольнями Саграда Фамилиа.

По замыслу собор должен стать архитектурным воплощением Нового Завета.
Он строится с 1883 года, но причина "долгостроя" отнюдь не в
грандиозности проекта. Саграда Фамилиа возводится исключительно на частные
пожертвования и на скромные доходы находящегося в нем музея. Строительство
движется вперед черепашьим шагом, и уже пятое поколение барселонцев наблюдает
несуетное рождение архитектурного шедевра.

Гауди руководил строительством первые 43 года - покуда был жив. Со свойственной
ему скрупулезностью он вычертил и смакетировал все детали, но поднять успел
только фасад Рождества...

В те годы он жил прямо в соборе, на стройплощадке, в тесной, заваленной
чертежами каморке. Оплаты своей работы не требовал, все добытые средства
вкладывал в строительство и черпал жизненную энергию, казалось, из самого
собора, который, существовал тогда только в его воображении.

Дон Антонио жил более чем скромно: питался в основном салатом, дешевыми
фруктами, смешивая их с молоком. Носил, хотя и не без щегольства, всегда
один и тот же костюм, пока тот не стал настолько стар, что прохожие на
улицах стали принимать Гауди за нищего и подавать ему милостыню. Тогда
друзья тайно изъяли эти обноски и, сняв с них мерку, купили на базаре для
Дона Антонио новый костюм.

Гауди жил анахоретом, отчетливо представляя, вероятно, какой пыткой
была бы совместная жизнь с ним для любой женщины. "Чтобы избежать
разочарований, не надо поддаваться иллюзиям", - оправдывался он, утверждая
при этом, что каждый человек должен иметь Родину, а семья - свой дом. "Снимать
дом - все равно что иммигрировать", - убеждал других Гауди, не имевший
ни семьи, ни угла и всю свою жизнь строивший дома для других. Впрочем,
Родина у него была - Каталония. Лишь один раз за все 74 года жизни он оставил
ее (совершив в 1887 году короткую поездку в Марокко и Андалусию) и даже
собственную персональную выставку в Париже, в 1910 году, не удостоил своим
присутствием.

Ему повезло: здесь, на земле он нашел своего ангела-хранителя. Это был
Дон Эусебио Гуэль - человек с тонкой душой и тугим кошельком. Он боготворил
Гауди, снабжал заказами, финансировал многие его проекты, казавшиеся окружающим
безумными. Расходы на архитектурные чудачества Гауди приводили управляющего
Гуэля в ужас. "Я наполняю карманы Дона Эусебио, - сокрушался он, -
а Гауди их опустошает!"

У Гауди были разные глаза: один - близорукий, другой - дальнозоркий,
но он не любил очки и говорил: "Греки очков не носили..."

Его архитектура была столь же далека от общепринятой, как геометрия
Лобачевского от классической, Евклидовой геометрии. Казалось, Гауди объявил
войну прямой линии и навсегда переселился в мир кривых поверхностей. Образцом
совершенства он считал куриное яйцо, и в знак уверенности в его феноменальной
природной прочности одно время носил сырые яйца, которые брал с собой для
завтрака, прямо в карманах брюк. Однажды, выходя из церкви, он попал в
объятия своего друга - барселонского мэра. Возможно, все бы обошлось, но
кто-то в этот момент толкнул Гауди в спину. Прочность куриных яиц оказалась
не столь беспредельной...

В 1924 году его, семидесятидвухлетнего старика, арестовали за то, что
он не пожелал объясниться с полицией по-кастильски. Он просидел несколько
суток в камере, демонстративно отвечая на все вопросы полицейских только
по-каталански. Когда, в конце концов, его отпустили, он сказал друзьям:
"Я бы чувствовал себя трусом, если бы в тот момент предал язык моей
матери".

Через два года после этой истории его сбил трамвай. Очевидно, Гауди
пребывал в привычной для него отрешенности, переходя пути. Неузнанного,
в бессознательном состоянии, в ветхой, по обыкновению, одежде, его доставили
в больницу Святого Креста - специальный приют для бедных. Удивительно,
но именно в этой больнице он и хотел умереть.

Его похоронили там, где он жил и работал, - в крипте недостроенного
собора.

Монетки на Рамбла

Чем старше колокол, тем глубже его звук. Меняется структура бронзы и,
следовательно, перед тем как треснуть, колокол звучит лучше всего. Так
считал Антонио Гауди и ходил слушать колокола на закате: умирающий день
и старая бронза...

В готическом квартале Барселоны сумерки сгущаются рано. Здесь, как в
горах: на вершинах еще сверкает солнце, а внизу, в ущельях, уже воцаряется
полумрак. По дну узких улочек струится темнота, сгущаясь у стен кафедрального
собора. Его зазубренный шпиль-клинок, багровый в закатных лучах, словно
мачта тонущего корабля, погружается в ночь последним. Скоро зажгутся витрины
магазинов, засияют фонари, и все преобразится. Но пока еще колокола звучат
по-особому и город неотделим от природы, ловишь себя на мысли: рядом с
горами должна быть река. И она есть - это, как в Таррагоне, конечно, Рамбла.
Река - бульвар.

Каждый приезжий обязательно попадает на барселонский Рамбла, но и на
местных жителей бульвар действует с особой притягательной силой: старики
приходят днем - посидеть на лавочке с тенистой стороны, молодежь устремляется
сюда вечером. Барселонский Рамбла - это горный поток, течение которого
всегда встречное. Но в каком бы направлении он вас ни увлек, обязательно
выносит к свету: либо к морю, на Плаца де Порталь де ла Пау, где возвышается
памятник "каталонцу" Колумбу, либо на площадь Каталонии, где
в 1936 году барселонцы дали бой фалангистам, а сегодня хозяйничает самая
большая в городе стая голубей.

На закате течение Рамбла особенно сильное. Гиды советуют туристам не
вешать фотоаппараты на шею, а туристкам - покрепче держать свои сумочки.
Но вряд ли стоит преувеличивать опасность водоворотов: в их центре - завсегдатаи
Рамбла.

"Человек-статуя", весь словно амальгаммированный серебром;
танцовщица фламенко, яркая, праздничная, хотя и уже забывшая, наверное,
что такое ангажемент; бродячий дрессировщик не от мира сего, с маленьким
цирком на колесах. Они не просят подаяния (ведь они - каталонцы!), они
работают, занимая то место, которое им отвел Рамбла. Одна брошенная монетка
- и человек-статуя шевельнется (оказывается, он все замечает!), танцовщица
одарит вас улыбкой, исполнив благодарственное па. Только дрессировщик слишком
уж занят своим зверинцем: утка, собачка, нечто пушистое на поводке и кто-то
скребущийся в глубине зарешеченной повозки. Когда начнется спектакль? Не
знают ни зрители, ни дрессировщик...

Песеты кидают и в любимый всеми фонтан "Лас Каналетас", вода
которого, говорят, навсегда привораживает к Барселоне. На старых монетках,
которые еще в ходу, виден строгий профиль каудильо. Он обращен на Восток
- в сторону Каталонии. На новых монетках другой профиль - профиль короля.
Он смотрит на Запад.

Барселона, Каталония