- Transport on Line -

Андрей ЛОПЫРЕВ

В былые времена, глядя в пасхальную ночь на город с высоты бастионов
старинной крепости над рекой, можно было видеть, как по улицам, в легком
сумраке весенней ночи, беззвучно плывут тысячи маленьких огоньков. Это
прихожане возвращаются от Светлой заутрени, прикрывая руками трепещущее
пламя свечей. Они донесут эти дрожащие огоньки до дома и зажгут от святого
огня свои лампады перед образами и принаряженные, с душой, омытой пасхальной
службой, сядут за праздничный стол разговеться после длинного и строгого
Великого поста.

Как бы ни был беден горожанин того времени, но и он подкопит к Пасхе
денег, прибережет муки, масла, пряностей, испечет куличи, запечет в ржаном
тесте свиной окорок, сделает творожную пасху, накрасит к празднику десяток-другой
яиц и поставит на стол бутылку "Смирновской", а то и шустовского
коньяку, пузатую бутылочку "Зубровки", а для женщин -- "Кагор",
а если покрепче, то и высокую и узкую бутылку "Нежинской рябины".
Русский человек всегда любил выпить, а уж на Пасху-то -- сам Бог велел!

Печь куличи это был особый и сложный церемониал. Их пекли дома, в русских
печах; их тесто было настолько нежно, настолько переполнено сдобой и пряностями,
что могло осесть от громкого шума или крика и тогда -- прощай, куличи!
Наша мама верила в это и на время, пока подходило тесто, нас, детей, отправляла
играть на улицу.

А пасхи?! Их было множество сортов: сырые творожные, заварные, сметанные,
шоколадные, ванильные... Они высились на столах, похожие на египетские
пирамиды, украшенные изюмом, цукатами и яркими искусственными цветами.

И, конечно, на столе была и осетрина, красиво нарезанная ломтиками,
и розовая кета, а то и семга, и красная кетовая икра и черная паюсная,
и заливной судак, и холодец из свиных ножек, и холодная телятина с темными
прожилками застывшего желе, и массивный, источавший неповторимый аромат
свиной окорок. А пироги!.. А слоеные пирожки и с мясом, с яйцом и рисом,
с капустой и с визигой!.. И над всем этим великолепием, среди квадратных
салатниц с солеными груздями и маринованными боровичками, с капустой, сквашенной
с клюквой, с мочеными яблоками, с брусникой -- высились пропеченные в русской
печи до золотисто-коричневого загара куличи, изукрашенные цветной сахарной
глазурью, со старательно выведенным на верхней корке вензелем "ХВ".
А по середине стола возвышалась пирамида раскрашенных яиц, уложенных на
нежную зелень специально для этого пророщенного овса.

Нам, опростившимся за семьдесят лет полуголодной жизни, и представить
себе трудно, какой богатый, по нашим скудным понятиям, пасхальный стол
мог позволить себе, на заре нашего жестокого века, простой рабочий или
не очень большой чиновник.

Это был 1913 год, год наивысшего расцвета экономики и демократии царской
России, когда множеством партий и общественных групп всех направлений,
оттенков и толков издавалась тьма-тьмущая газет и журналов, а ржаной хлеб
стоил 2 копейки фунт, а это значит, пять копеек килограмм, мясо 15 копеек,
а рабочий не очень сложной профессии, например, плотник, зарабатывал в
месяц 50 рублей.

Праздник Пасхи -- это самый большой и торжественный праздник в году.
Он означал, что вместе с наступлением весны кончалась и греховная часть
жизни человека: все, что он нагрешил за год, он искупил молитвой и воздержанием
во время Великого поста, очистился покаянием на исповеди и приходил к Пасхе
обновленным и с надеждой на лучшее.

Прихода Пасхи ждали, как ждут солнца и весеннего тепла в конце зимы,
когда еще лежат снега, когда по ночам крепко подмораживает и ходить приходится
все еще в полушубке, валенках и овчинных рукавицах. И ждала Пасху, пожалуй,
больше всего молодежь, реалисты и гимназистки. Как же! После Светлой заутрени,
когда отец Григорий трижды возгласит: "Христос воскресе!" --
можно будет христосоваться, целоваться открыто, на глазах у всех. И девушка,
к которой подходил юноша христосоваться, не в праве была отказать ему в
ответном поцелуе. Сколько было при этом милого жеманства, юной стеснительности,
смущения, счастливых улыбок, доверительных рассказов и пересказов среди
подруг об этих первых чистых поцелуях.

Среди многочисленных обычаев, связанных с праздником Пасхи, было и служение
молебнов в домах прихожан. Православное духовенство, особенно сельское
и небольших городков, относилось к слою малообеспеченных членов русского
общества и вынуждено было в такие праздники, как Рождество, Крещение и
Пасха, ходить по домам прихожан, служить там молебны и принимать за это
добровольное подаяние.

К нам, например, приходили обычно в первый день Пасхи отец Григорий
из нашей Пятницкой церкви, дьякон отец Иван, по прозвищу Напресняков, и
псаломщик Николай Васильевич. Отец Иван это прозвище получил от реалистов
за то, что возглас: "И ныне, и присно, и во веки веков!" -- он
произносил слитно и скороговоркой: "Н-н-а-прес-ня-ко-о-о-в!"

Отец Григорий, как и положено, служил молебен в нашей гостиной, махал
кадилом, освящая все четыре угла, наполняя гостиную синеватыми завитками
дыма и сладковатым ароматом горящего ладана. Дребезжал козлетон отца Григория,
тянуло по ногам рокочущим басом Напреснякова, и под самый потолок взвивался
звонкий тенор псаломщика.

После молебна отец приглашал всех к столу. По тем временам отец считался
вольнодумцем: в Бога не верил, но в церковь ходил, хоть и не очень регулярно,
ходил и на исповедь и назубок знал церковные службы и все четыре Евангелия.

Отец был из разночинцев, потомственный служащий и, как большинство интеллигентов
того времени, был настроен оппозиционно к самодержавному строю. Дело прошлое,
все мы тогда как могли старались расшатать устои царского режима, но и
предполагать тогда не могли, чем все это для нас впоследствии обернется.

И отец, вольнодумствуя и понося царя и правительство, и не предполагал,
что через пять лет, осенью 1918 года, его арестуют без предъявления обвинения;
зимой, в трескучие морозы, его, старого человека, повезут в осеннем пальто
и в галошах, в холодном, нетопленом арестантском вагоне в Харьков и что
умрет он там на тюремных нарах, так и не узнав, за что его арестовали и
для чего привезли в Харьков. А под подушкой у него потом найдут не пистолет,
не бомбу и не зашифрованный список тайных сообщников, а Евангелие на французском
языке...

И сидя за пасхальным столом, и приходя в благодушное настроение после
двух выпитых рюмок, он не мог упустить случай и не поддеть "долгогривого".

"Отец Григорий, -- говорил отец, поглядывая на него умильно, --
объясните мне, пожалуйста, почему в Евангелии от Луки говорится, что Иисус
Христос начал проповедовать свое учение в тридцать лет, а в Евангелии от
Иоанна -- в пятьдесят? Кто же прав? Лука или Иоанн?"

Но отец Григорий был не простой священник, а магистр богословских наук
и понимал, что в споре о разночтениях и противоречиях в писаниях евангелистов
можно и запутаться -- вызова не принимал и отвечал отцу, что, дескать,
святая церковь не рекомендует выходить за круг установленных познаний,
и переводил разговор на другую тему.

Отец Напресняков тем временем добросовестно опрокидывал рюмку за рюмкой,
которую отец не забывал наполнять, ни слова не говорил и только наливался
румянцем. Просидев за столом около часа, святая троица, крестясь и вытирая
салфетками усы и бороды, поднималась уходить. Отец совал в руку отцу Григорию
трешку, Напреснякову рубль, а псаломщику полтинник. Отец Григорий держался
достойно -- предстояло еще несколько молебнов, а Напресняков, слегка пошатываясь
и сладко икая, все пытался рявкнуть многолетие нашему дому, но его от этого
удерживал псаломщик.

А до этого с утра, но уже с черного хода в кухню приходил поздравлять
Вавилов, городовой нашего околотка. Звучно щелкнув каблуками и взяв под
козырек, он рапортовал: "Честь имею поздравить вас с праздником Воскресения
Христова!" Мама подносила ему на тарелочке стопку водки и полтинник.
Вавилов, стоя у порога, единым махом опрокидывал стопку в рот, от закуски
отказывался и, вытерев свои пышные рыжие усы рукавом форменного кителя,
говорил: "Наш брат-солдат рукавом закусить рад! Премного благодарствую!"
-- и, сделав "кругом", уходил.

За ним приходил почтальон, потом водовоз Илья, Иван-колольщик, который
колол нам дрова, прачка Марья и еще кто-нибудь из таких же обязательных
визитеров. Каждому из них мама подносила стопку водки, 20 копеек и на закуску
что-нибудь от праздничного стола.

Затем, в течение пасхальной недели, приходили знакомые. Тут существовала
такая тонкость. Близкие знакомые приходили в гости, по приглашению, в назначенный
день и час и сидели за пасхальным столом допоздна, а просто знакомые приходили
с визитом, то есть в любое время в течение дня. Такой визитер являлся обычно
неожиданно, христосовался с хозяином и хозяйкой, вручал им по крашеному
яйцу, получал в обмен тоже крашеное яйцо, садился за стол, выпивал рюмку-две
и, закусив накоротке и рассказав какую-нибудь городскую новость или пару
анекдотов, откланивался. Засиживаться во время визита считалось неприличным.
Конечно, это было хлопотно. Хозяйка дома должна была всю неделю держать
стол наготове, а хозяину хочешь не хочешь приходилось выпивать с каждым
визитером. Таковы были законы русского хлебосольства.

Яйца в те времена были дешевые, два рубля сотня, и красили их на Пасху
в неисчислимых количествах. Красить яйца -- это была обязанность детей,
и они, сидя вокруг стола, среди хохота и веселого гама, соревновались,
кто ярче и оригинальнее раскрасит свое яйцо. Тогда яйца красили не луковой
шелухой и не лоскутками линяющей ткани, как это мы вынуждены делать сейчас,
а существовало множество специальных яичных лаков, красок, мраморных бумажек,
переводных картинок и других средств для украшения яиц. Частные предприниматели
очень чутко улавливали запросы рынка и сразу же выбрасывали в продажу именно
то, что сейчас нужно покупателю.

Всю пасхальную неделю, везде, где была небольшая сухая и ровная площадка,
катали яйца. Ставился небольшой наклонный желобок, по которому и скатывались
яйца. Если яйцо скатилось, не задев ни одного яйца на площадке, то оно
оставалось на кону, а если заденет какое-нибудь -- игравший забирает себе
оба яйца: свое и стукнутое. Бывали неудачники, которым не везло, оставлявшие
на кону все свои запасы, но бывали и, наоборот, счастливцы, а может быть,
просто знавшие, как надо поставить яйцо на лотке, чтобы оно катилось куда
надо. Эти мастаки набивали яйцами все карманы и полную пазуху новой праздничной
рубахи.

У каждой такой площадки обязательно и тут же возникали вездесущие мальчишки.
Их по малолетству к игре не допускали, и они стояли или сидели на корточках
вокруг и звонкими, как у галчат, голосами комментировали каждый ход в игре.

-- Надо было гараськом! Гараськом надо было! -- кричали они со знанием
дела. А гарасек -- это тупоносое яйцо, близкое по форме к сферическому.
Такой гарасек катился по площадке по малозакругленной траектории, и им
можно было достать яйца, застрявшие на середине площадки.

Была и еще одна пасхальная игра: можно было остановить на улице или
в сутолоке базара любого человека и молча протянуть ему руку с зажатым
в кулаке яйцом. Тот обычно тоже молча или с какой-нибудь короткой прибауткой
доставал из кармана яйцо и его носиком стукал по носику яйца в кулаке.
Выигрывал тот, у кого яйцо оказалось крепче, и он получал оба яйца. В этой
игре запрещалось использовать яйца цесарки: говорили, что они были много
крепче куриных, а также яйца, налитые воском. Это считалось жульничеством.
За такие штуки могли и изругать, а то и набить баки.

В обычные дни все церковные колокольни бывали заперты, и никого туда
не пускали, и звонить в колокола имел право только церковный звонарь. Такой
порядок завела еще Екатерина Великая, после того как москвичи самовольно
ударили в набат по случаю мора. Впоследствии большевики поступили проще:
они, чтобы кто-нибудь не призвал народ к восстанию набатной тревогой, поснимали
колокола со всех церквей. Но и церковь побаивалась любителей потрезвонить,
опасаясь за целость колоколов: колокольная бронза очень хрупка, и от неумелого,
излишне сильного удара колокол мог треснуть, что иногда и бывало.

Но на пасхальной неделе любой желающий мог подняться на колокольню и
ударить во все тяжкие. А трезвонить было не так-то просто. На колокольне
обычно висело девять-десять колоколов, и надо было, умело работая двумя
руками и правой ногой, заставить их звучать и с одинаковой громкостью,
и в определенном ритме, и в нужных звукосочетаниях, и мало кто из любителей
мог равняться в искусстве трезвона с профессиональными звонарями. А обыватели
прекрасно различали игру на колоколах звонаря от игры какого-нибудь любителя:
"Эва, забрался, -- говорили они, -- пустозвон!" И воздух над
городом всю неделю гудел от бесшабашного звона колоколов всех десяти приходских
церквей.

Всю пасхальную неделю горожане, озаренные праздником, смотрели на мир
с улыбкой и верили, что после Пасхи все люди станут лучше.

=

1994