- Transport on Line -

Ник.БОГДАНОВ

Японию мы увидели 31 августа 1945 года.

Узнав, что подписание акта о капитуляции отложено на два дня, мы поехали
посмотреть японскую столицу, громадный город, неестественно выросший в
какое-нибудь полстолетие на острове Хонсю, на краю "океанской пропасти".
Японцы считали, что у них в "большом Токио" восемь миллионов
жителей. Они гордились, что в нем сочетаются чудеса Запада и Востока и
обычаи старины уживаются рядом с достижениями современной культуры.

Как же выглядит Токио после войны?

Оказывается, несколько километров мы уже ехали по городу, не замечая
города. Под колесами машины бежал асфальт, виднелись заржавленные рельсы
трамвая, -- других признаков городской улицы не было. Направо и налево
расстилались бурые пустыри, посыпанные пеплом. Вот в диком поле появилась
широкая асфальтированная площадь. На ней стоял полицейский, регулировавший
движение. И площадь и движение есть, а домов и даже следа не видно. Словно
мы ехали по дну незримого города, смытого фантастическим наводнением.

Вдруг в районе Серебряной улицы мы увидели множество черных прямоугольников.
Это на месте торгового квартала остались тысячи несгораемых шкафов. Все
магазины японских купцов сгорели дочиста, а несгораемые шкафы для хранения
денег и ценностей уцелели. Они похожи на мрачные памятники прогоревшему
купечеству.

Ближе к центру стали попадаться остовы сгоревших автомобилей и трамваев.
Вызвали удивление сгоревшие танки. Откуда взялись они? Ведь в Токио не
было уличных боев.

Пораженные этим зрелищем, мы приехали в советское посольство. Железобетонное
здание посольства расположено на холме, в вечнозеленом саду. Оно виднелось
издалека -- цветущий островок среди черного моря пожарищ. Над ним величаво
реял огромный красный флаг.

Когда мы спросили, что случилось с Токио, Николай Борисович, работник
посольства, проживший здесь двадцать пять лет, подвел нас к бетонной ограде
и указал с холма вниз.

-- Отсюда, -- сказал он, -- мы смотрели когда-то на причудливый японский
город. Нас окружали тысячи домиков из дерева, фанеры и лакированного картона.
Их черепичные крыши с загнутыми углами напоминали носки старинных китайских
туфель. Домики лепились так тесно, что по многим улицам не было автомобильного
движения. В знойные дни лакированные стенки поднимались, создавая сплошной
навес. Внутренность домов становилась открытой. Хозяева могли пить чай,
перебрасываясь словом с соседями. Мимо лавировали велосипедисты да шуршала
по-муравьиному толпа своими деревянными и соломенными сандалиями. Бедная,
но пестрая и, пожалуй, живописная толпа. Дешевые кимоно женщин и детей
сверкали всеми цветами радуги. Японские мужчины тоже любили щеголять в
этом национальном наряде. Когда шел дождь, толпа поднимала зонтики из промасленной
бумаги. Получалось довольно занятное зрелище. По вечерам внутри старинных,
разноцветных фонариков зажигались электрические лампочки, создавая причудливую
картину. Тоненько звонили маленькие колокола синтоистских храмов -- служители
официальной государственной религии, основанной на поклонении предкам и
обожествлении императора, призывали верующих на вечернюю молитву. С ними
соперничали звонкие голоса мальчишек -- продавцов вечерних газет. Бывшие
правители японского народа не жалели средств на пропаганду своих бредовых
идей расового превосходства японцев над другими народами, и потому в Токио
выходило много газет. А теперь, поглядите, какая здесь пустыня!

Японские правители думали завоевать весь мир, а как только появились
первые "Летающие крепости" американцев, удрали в свои имения
и замки, бросив жителей на произвол судьбы. Город загорелся от первых зажигательных
бомб. В тот день был сильный ветер. И скоро вокруг забушевало сплошное
море огня.

-- Языки пламени лизали забор, окружавший здание нашего посольства,
-- видите, оно потрескалось и кое-где обвалилось. Жар был такой, что в
саду загорелись пальмы. Они и сейчас стоят черные. Загоралась трава. Мы
вооружились брандспойтами и поливали сад, здание, окатывали водой друг
друга. В борьбу включились все, от шофера до посла. Пожар был такой силы,
что отдельные клубы пламени переносились через наш островок и снова ввергались
в бушующее огненное море. Мы кричали и не могли услышать друг друга, так
ревела огненная буря.

И нам было радостно.

В несколько часов все было кончено. Город исчез, как приснившийся. Сейчас
в Токио осталось не больше пятнадцати процентов домов. Уцелели в основном
здания европейского типа -- министерства, посольства, банки.

Мы долго смотрели на черные долины, усеянные битой черепицей, на обуглившиеся
деревья, торчавшие на месте бывших садов, на валявшихся там и тут каменных
божков, потрескавшихся от жары, никому больше не нужных.

Потом вместе с Николаем Борисовичем отправились побродить пешком по
остаткам японской столицы.

Стоял душный, безветренный день. После утреннего дождя особенно чувствовался
отвратительный запах гари.

Всюду кучи мусора. Висят оборванные провода. У обочины тротуара прислонились
железные остовы сгоревших легковых автомобилей, красные, как скорлупки
вареных раков.

Николай Борисович постучал своей тросточкой по пустой железной скорлупке
и сказал:

-- Даже легковая машинка не успела удрать -- представляете себе, что
здесь было? Американцы бросали зажигательные бомбы по особой системе, создавая
кольца пожаров. Куда японцы не бросались, всюду их встречала стена огня.
Чтобы проложить путь бегущим толпам, были посланы танки. Они стали проламывать
проходы среди горящих домиков, но тоже были захвачены пожаром. От огня
жители бросались в воду. Здесь много каналов и даже домашних прудов для
купанья. Но жар был такой силы, что в маленьких водоемах вода закипала,
а в больших люди погибали от духоты. Японцам напоминали об их варварских
бомбардировках беззащитных китайских городов.

Навстречу нам двигалась толпа. Женщины с детьми, подвязанными к спине
широкими полотенцами. Мужчины с каким-то скарбом на спинах. Усталые, хмурые
лица, оборванная, грязноватая одежда. Все мужчины, начиная от мальчишек
и кончая старцами, в зеленом, солдатском обмундировании. Все женщины в
неуклюжих штанах. Где же цвета и краски, куда подевались шелковые кимоно?

Оказывается, в Японии с начала войны не вырабатывали шелка. Кроме того,
специальным указом император запретил носить кимоно. Неудобно было в широких
халатах бегать тушить зажигательные бомбы, рыть окопы и щели, строить укрытия.
Согласно указу, все японские жители надели штаны -- "момпэ",
и сразу обнаружилось, как много среди них низкорослых и кривоногих.

Солдатская одежда, обмотки на ногах не красят и японских мужчин. Особенно
безобразна их новая обувь.

Захватив много каучука в Голландской Индии, военное министерство изобрело
новый вид обуви. У японцев, носивших деревянные сандалии на ремешке, оттопырены
большие пальцы ног: по заказу министерства были оттиснуты резиновые тапочки
с отдельным большим пальцем.

Возможно, это удобно, но некрасиво. Шлепали японские мужчины в этих
тапочках бурого цвета, словно на раздвоенных копытах.

Обгоняя эту серую толпу, мимо нас проезжали многочисленные велосипедисты.
Чего только не везли на велосипедах! И солому, и дрова, и даже мебель.
По-видимому, это основной вид транспорта для зажиточных японцев, так же
как для американцев -- автомобиль. Можно было видеть, как мимо нас проезжал
японский папаша, с важным видом правивший рулем велосипеда, на багажнике
солидно сидела бабушка, а на бабушке верхом -- внучка.

Попадались новые жилища погорельцев. Иным служил жильем остов сгоревшего
автомобиля. Другие построили себе шалаши из волнистой жести, служившей
когда-то крышей. Каждое семейство уже повесило фонарик с иероглифами своей
фамилии, чтобы ночью не пройти мимо и не споткнуться. Тут же готовили пищу
женщины, окруженные детворой, иные с младенцами за спиной.

Таковы были картинки столичного быта.

-- Помогало ли японское правительство погорельцам, которым оно хвастливо
обещало господство над миром? -- невольно напрашивался вопрос.

Оказывается, помогало, но довольно своеобразно. В городе Иокагама, так
же пострадавшем, как Токио, к погорельцам явились высшие чиновники. Они
принесли цветущую хризантему в горшочке, поставили ее на пожарище и пригласили
всех поклоняться в знак того, что дух Японии, несмотря на все бедствия,
никогда не увянет, так же как этот священный цветок.

В Токио поступили проще. Прямо на перроне вокзала насыпали груды солдатских
сухарей и предложили людям, уезжавшим в деревню и мелкие города в поисках
крова, запасаться на дорогу. Но жители столицы были оскорблены такой подачкой
правительства. Тысячи людей проходили мимо сухарей, не взяв и горстки.

К центру города мы поехали трамваем. Публика оглядывала нас, тщательно
скрывая свое любопытство. Японцы умеют косить глаза, не поворачивая головы.
Они молчаливы и вежливы даже в трамвае. Мы глядели в разбитые окна, но
картины были все те же. Вдруг, на повороте, трамвай замедлил ход, кондуктор
позвонил и что-то сказал сюсюкающим голосом. Все поклонились в одну сторону.
Оказывается, это специальная остановка -- чтобы поклониться дворцу императора.
Отсюда виден кусочек дворцовой черепичной крыши из-за каменной стены.

На первой же остановке мы слезли и пошли к дворцу через широкие площади
и парки. По дороге решили посмотреть метро. В Токио существует несколько
линий метрополитена. Когда мы приблизились к станции, наши фотокорреспонденты
сразу схватились за свои лейки. Еще бы! Такое сочетание Азии и Европы в
одном кадре не везде найдется: у входа в метро сидели рикши -- люди-лошади.
Можно, сойдя с электропоезда, выйти из метрополитена и тут же пересесть
на "машину" в одну человеческую силу. Нас не прельстила поездка
на человеке, и, сфотографировав еще один из контрастов Токио, мы пошли
к дворцу.

В те дни американцы еще не вступали в столицу. Штаб Макартура помещался
в Иокагаме. Дворец императора охраняли японские войска. Большие отряды
стояли у всех восьми ворот, ведущих внутрь каменного восьмиугольника, окруженного
восемью священными прудами. Пройти поближе нам не удалось, за пропуском
надо было ехать к высшему начальству, и мы полюбовались только внешним
видом жилища "живого бога".

Старый дворец, где жил император, низок и мал, из-за стен видна только
его крыша. Новый, где он давал приемы, сгорел от американских "зажигалок".

Японские офицеры, охранявшие дворец, скучали. Они уныло разгуливали
парочками по мостам либо катались на велосипедах.

Каждый из них был вооружен современным пистолетом -- парабеллумом --
и старинным самурайским двуручным мечом. Забавно было смотреть, как эти
воинственные на вид офицеры крутили вензеля, положив мечи на руль велосипеда.

Мы вдоволь нагулялись по парку и около священных прудов, заросших тиной,
ряской и полных лягушек, которым тут раздолье, ибо все живущее в этих прудах
священно и неприкосновенно. Пора бы и уходить, но наш любезный проводник
что-то медлил.

Оказывается, уважаемый Николай Борисович хотел показать нам место, где
вчера происходило дикое зрелище, которое еще можно было встретить в Токио,
-- коллективное "харакири".

Накануне здесь, в парке "Мейдзи", двенадцать молодых людей
из "Ассоциации помощи трону" сели на лужайке и под руководством
учителя зарезались в знак соболезнования императору, проигравшему войну.

Тут же в виду императорского дворца сделали себе "харакири"
несколько одиночек. Некоторые министры и крупные военные зарезались на
дому.

Мы расхаживали, поглядывая по сторонам и держа наготове фотоаппараты,
а Николай Борисович рассказывал:

-- В Японии существует до сорока способов "харакири". Собственно,
способ распарывать живот один, а предлогов много. Можно зарезаться, чтобы
отомстить несправедливо обидевшему начальству, а можно зарезаться, чтобы
попасть в рай вместе с умершим императором. Такое "харакири вдогонку"
сделал себе известный японский маршал Ноги, когда умер император Мейдзи.
Согласно обычаю, министрам императора в случае его смерти приличествует
следовать за ним в иной мир. И вот маршал, командовавший современной армией,
человек, окончивший академию, в наш век радио и электричества решил поступить
по этому дикарскому обычаю. Он вооружился специальным кривым острым ножом,
сел на соломенную цыновку, обнажил живот и приступил к делу. За компанию
рядом устроилась и его жена. Супруги вонзили ножи, как полагалось, глубоко
в левый бок и провели к правому боку, разрезавшись поперек. Супруга тут
же умерла, а маршал еще успел разрезаться снизу вверх. Такое отличное "харакири"
было воспринято как подлинно самурайский подвиг, и маршал прославился им
больше, чем своими военными заслугами. Домик, где он резался, бы превращен
в музей, и потом школьников водили любоваться цыновками, пропитанными кровью,
и ножами, которыми резались доблестные супруги.

Все это происходило в городе, где под землей грохочут поезда метрополитена,
а над землей летают самолеты.

День, который мы провели в парке "Мейдзи", газеты называли
потом "пустым" и сетовали, что по такому великому поводу, как
проигрыш войны, так мало совершается "харакири".

=

На окраинах в полной сохранности, не затронутые бомбежкой стояли самолетостроительные
заводы компании "Мицуи", пушечные заводы "Мицубиси".

Это один из контрастов сегодняшнего Токио. Дома жителей сгорели, как
спичечные коробки, а военные заводы уцелели. И в центре города сохранились
банки, министерства, посольства, парламент -- все, откуда можно управлять
страной и войной.

...Ночь. Нам долго не спится. Мешают тропические цикады, огромные, как
воробьи. Они врываются в окна с каким-то деревянным треском. Больно кусаются
черные японские комары, покрупнее наших.

Мы долго смотрим на темный, молчаливый город, вспоминаем все виденное
в нем сегодня.

И невольно вспоминается другая столица мракобесия -- Берлин. Совершенно
разные по внешности, расположенные на разных концах света, эти два очага
средневековья напоминали друг друга многими чертами быта и нравов. Они
соперничали в человеконенавистничестве, -- теперь могут посоперничать развалинами.

=

1946