- Transport on Line -

Натан АШ

Если вы захотели увидеть Америку, то вам достаточно выехать из какого-нибудь
пункта страны и ехать в любом направлении...

Вы останавливаетесь где-либо, знакомитесь с людьми, разговариваете с
ними. Но вы не задаете им вопросов. Американцы не любят вопросов и никогда
на них не отвечают; они всегда будут говорить то, что, как им кажется,
вы хотите услышать.

То, что в вашей поездке люди встретят вас любезно, без всяких подозрений,
что они примут вас, чужого человека, в своем доме и позволят вам спать
в одной комнате со своими детьми, не ново. Но для общества эти факты представляют
интерес. Когда, спустя неделю, месяц, год или добрую половину вашей жизни
у вас накопится достаточное количество таких фактов, они начнут создавать
в вашем сознании известный узор, и тогда вы пишете книгу об Америке.

Я отправился в свое путешествие в автобусе и ездил по Америке четыре
месяца. Я избрал автобус потому, что это дешевле, а также потому, что мне
уже приходилось путешествовать по Америке и в автомобиле, и в поезде, и
в автобусе, и я знаю цену всем этим средствам передвижения.

Ездить в автомобиле -- это все равно, что передвигаться с места на место,
сидя в собственной квартире. Виды меняются, но обстановка у вас остается
одна и та же, и единственные люди, с которыми вам удается поговорить, это
персонал у бензиновых колонок да дорожные полицейские.

Путешествие в поезде носит официальный характер. Вы заказываете билет,
надеваете свой лучший костюм, едете на огромный вокзал, садитесь в длинный
поезд и, как только он трогается, дергающий ритм поезда лишает вас непринужденности.
Вы становитесь натянутым, у вас остаются только официальные мысли. Если
вам удается разговориться с чужим человеком, то вы все время напускаете
на себя что-то и лжете. В поезде вы не чувствуете себя естественно.

В автобусе вы невольно становитесь самим собой. Убийственная тряска,
бессонная ночь, постоянное ощущение дороги, малейшей на ней шероховатости
-- все это быстро сгоняет напускную важность. Ночью вы с нетерпением ждете
первых лучей зари. Наконец наступает серый рассвет. Вы останавливаетесь
у ранчо, бежите к призрачным строениям, спешите выпить чашку чаю. В этой
обстановке дружба между пассажирами завязывается очень быстро. Девочка,
которая едет с матерью в Техас, приобретает множество "почти отцов"
и массу жевательной резинки и фисташек. Шофер грузовой машины зевает и
говорит, что когда он работал в Оклахоме, на прокладке нефтепровода, то
по утрам пил с товарищами смесь из газолина и пахты. Вваливается пастух.
Штаны комбинезона заправлены у него в сапоги -- он словно только что с
коня. Пастух разделался с "паршивым" скотом и теперь едет в Южную
Калифорнию наниматься в клепальщики на верфь. У него с собой губная гармоника,
и целый день он играет, а все кругом поют.

Так, думается мне, путешествовали, когда не было еще поездов.

=

Чарльстон

=

В Чарльстоне после завтрака я отправился на прогулку по городу. Остановился
возле открытой конюшни. На солнце, тяжело дыша, лежала датская сука. Из
конюшни вышел молодой парень в бриджах, в высоких сапогах, с кнутом в руке.
Он улыбнулся. Мы придвинули спинки стульев к открытым воротам, сели и закурили.

Я спросил его, зачем ему эта абсолютно бесполезная собака.

-- Она, -- отвечал парень, -- негров не любит. Ночью придет негр, она
его укусит.

Я посмотрел на собаку, посмотрел на белого парня. В это время по улице
медленно проходил негр в комбинезоне. Я задыхался, словно ожидал, что сейчас
кто-то умрет. Негр подходил все ближе и ближе; вот он уже у открытых ворот,
вот он поравнялся с нами и, подняв шляпу, сказал:

-- Хелло, мистер Байерс!

Малый ответил: -- Хелло!

Негр прошел. Сука тяжело дышала; она не повернула головы.

К воротам конюшни подошел старик, наполовину разбитый параличом. Я уступил
ему свой стул, попрощался и ушел.

=

Землевладельцы и земледельцы

=

Мы ехали мимо хлопковых полей, которых еще не начинали пахать, мимо
жалких домишек, принадлежавших одной и той же компании и сплошь выкрашенных
в зеленый цвет: зеленые жилища без дверей и крыш, зеленая краска на листах
жести, маскирующих дыры в стенах, зеленые заборы. Казалось, что вся эта
краска наложена не для защиты дерева от действия дождя, а как марка владельца:
не подходи, не смей трогать -- это мое.

Стояла очень ранняя весна. Несмотря на яркое солнце, было еще очень
холодно. В грязи не было видно играющих детей. Они глазели на нашу машину
сквозь дыры в стенах, там, где отставали планки-заплаты. Взрослые в это
время кололи дрова или развешивали выстиранное тряпье.

У меня не было вопросов, которые я мог бы задать моей спутнице. Я знал,
что девушка, сидевшая за рулем машины, ничего об этих людях не знает и
не хочет знать.

Только сейчас я начал понимать ту ненависть, которую лавочники и землевладельцы
питают к фермерам. За все время, что я провел в Арканзасе, в Маркед-Три,
в Лост-Прери, я ни разу не слышал, чтобы о работниках полей говорили без
злобы. Все беды, свалившиеся на Юг, происходят от фермеров. Цены на хлопок
стоят низкие, промышленные товары стоят дорого, с делами туго, дороги скверные,
девушкам трудно выйти замуж, -- и все это из-за того, что фермеры ленятся.
Я заметил, что когда разговор заходит о фермерах, то сглаживается даже
острота расовых предрассудков. Белые арендаторы и издольщики не лучше негров,
а иногда и гораздо хуже. За ними не признается никаких положительных качеств
-- ни морали, ни этики, ни даже инстинкта самосохранения.

Девушка, с которой я ехал, страстно мечтала вырваться отсюда. Она говорила,
что ни один настоящий парень не приедет жить в хлопковом городе; больше
того, все здешние настоящие парни стараются выбраться отсюда и, если могут,
-- выбираются. Она замедляла ход машины перед ухабами отвратительной дороги,
смотрела на ужасные шалаши, на разваливающиеся заборы, за которыми ничего
не было, и говорила: "Вот, поглядите. Они живут хуже свиней. А мы
живем с ними и тоже делаемся свиньями".

=

Горняк

=

Я был в северо-восточной Оклахоме, поблизости от города Майами, в центре
добычи цинка и свинца. Земля там плоская, скучная, нераспаханная -- и вдруг
перед вами шумные рудничные города, и рудники, и наземные постройки, и
горы цветной руды, и странные названия рудников: "Синий гусь",
"Сойка", "Старый бобер". Меня уверяли, что в этих местах
рабочий вопрос не существует, что рабочие здесь не беспокойные иностранцы,
а природные, домашние, всем довольные американцы, с которыми хорошо обращаются.
Я спустился в один из рудников на подъемнике. Я зашел на завод и смотрел,
как вода смывает грязь с голубого свинца и желтого цинка. Я был в конторе
и видел, как жилистый управляющий разговаривал с каким-то человеком, приехавшим,
видимо, из Тэльсы. Я слышал, как кассир спорил с горнорабочим. На руднике
были временные рабочие, и час назад одному из них сказали, что на ближайший
месяц для него работы не будет. Теперь он стоял здесь, все еще с лампочкой
на шапке, и, собираясь домой, ждал расчета. Кассир сказал ему, что на руднике
установлено новое правило: деньги выдаются только через три дня после увольнения.
Рабочий сказал:

-- Не стану я из-за этой паршивой получки ходить сюда из дому за сорок
миль. Я хочу получить деньги сейчас.

Кассир испуганно оглянулся на управляющего, который стоял в десяти-двенадцати
футах, и зашипел:

-- Тш-ш!

Рабочий сказал:

-- Не шикайте на меня. Мне нужны мои деньги.

Управляющий кивнул человеку из Тэльсы, и, похожий на призового боксера,
медленно пошел к кассе. Он подошел к рабочему, выдвинул свою мощную челюсть
и спросил:

-- Вам что-нибудь нужно?

Рудничные рабочие -- люди маленького роста. Они дышат скверным воздухом,
и целый день им приходится работать скорчившись. Мне хотелось закричать:
"Молчите, безумец, вспомните о вашей семье. Он сейчас покончит с вами".
Но горняк сказал:

-- Мне нужны мои деньги. Я хочу получить их сегодня.

Был момент, когда встретились взгляды этих двух людей. Словно искра
разрядилась в воздухе. Управляющий убрал свою челюсть и сказал кассиру:

-- Отдайте этому человеку его деньги.

И он вернулся к разговору с человеком из Тэльсы.

=

Романтика разведок

=

У меня было письмо в Пампу, к Джиму Бэйли, подрядчику по бурению. Он
жил в излюбленной нефтяниками гостинице. Когда я нашел его там, он собирался
ложиться спать после тяжелой дневной работы. В руках у него была бутылка.
Он был любезен. Все вообще были любезны.

Через полчаса в комнате собралось пять человек в кожаных тужурках. Они
смотрели в свои стаканы и рассказывали про времена бума, про те старые
дни, когда крупные компании еще не захватили всех нефтеносных земель, когда
нефтедобыча была игрой, а не промышленностью, основанной на теории вероятности
и законе средних чисел. В те времена было много приключений.

Разговор в гостинице принимал романтический характер. Все мечтали о
возвращении назад, к доброму старому времени. Они говорили: "Поглядите
только на Борджер, на этот город с единственной улицей длиной в милю. Когда-то
это была миля чертовского веселья, а теперь... это миля бараков, где можно
только печально прятаться с бутылкой у себя в комнате и думать о прошлом.
Старинная нефтяная игра превратилась в паршивую коммерцию, где каждый грош
старательно расщепляется надвое".

В комнате было двое производителей работ нефтяных компаний. Я спросил
их, как чувствует себя человек, работающий на огромную организацию. Ощущают
ли они патриотизм, преданность тому колоссальному целому, внутри которого
они работают? Есть ли в них та почти сыновняя любовь, о которой мы читаем
в книгах, которую мы видим на экране?

Мне ответили: "Так действительно было. Когда-то человек, поступая
работать в крупную фирму, чувствовал себя устроенным на всю жизнь. Время
шло. Человек рос на работе, и, даже не будучи особенно талантливым организатором,
он все же знал, что до самой своей смерти может рассчитывать на приличный
заработок. Но теперь и сами фирмы не уверены в прочности своего существования.
Появились такие богатые люди, что они играют самими фирмами и компаниями.
Нередко организатор назначается директором, подбирает на работу людей,
которым он доверяет, а через неделю фирма оказывается купленной новым капиталистом,
который назначает новое правление. Новое правление назначает нового директора,
а новый директор увольняет работников и сажает взамен их своих людей. Как
же можно требовать преданности, не давая человеку никакой уверенности?
Быть преданным можно только тому, в кого веришь, а без этого никакой преданности
не может быть."

=

1938

=

Перевод с американского А.РОММ