- Transport on Line -

Вадим ДОБРОВ, собственный корреспондент "Вокруг света"

Прибрежная полоса Борнео имеет столько же общего с жизнью коренного
населения внутренних областей этого острова -- даяками, знаменитыми охотниками
за черепами, сколько, например, небоскребы Детройта с некогда обитавшими
неподалеку воинственными индейцами. То же самое можно сказать и о мало
кому известном Баликпапане, портовом городке и центре нефтедобывающей промышленности
индонезийского Борнео, расположенном в восточной части острова, которая
называется Восточный Калимантан.

Баликпапан -- город с населением в четверть миллиона человек, причем
с самым лучшим общественным транспортом, какой мне когда-либо приходилось
видеть. По двум пересекающимся центральным улицам Баликпапана беспрерывным
потоком движутся желтые микроавтобусы, так называемые киянги, расползающиеся
по всему городу. Вы выбираете нужный вам номер, платите гроши, и ни водитель,
ни пассажиры, которых обычно бывает немного, не возражают против небольшого
отклонения от основного маршрута ради вашего удобства. Возможно, это делалось
специально для меня, как для гостя, а может, просто потому, что народ здесь
замечательно приветливый и гостеприимный. Одна беда: за небольшим исключением
по-английски тут никто ни в зуб ногой. Некоторые говорят по-голландски,
но мой немецкий за голландский не сошел, и я чувствовал себя порой совсем
беспомощным.

Такое насыщение общественным транспортом объясняется, конечно, дешевизной
горючего, запасы которого здесь значительны. Казалось бы, обладая таким
богатством, город мог бы пожертвовать определенную сумму, чтобы провести
нормальную канализацию. Но нет, открытые канализационные канавы тянутся
по обочинам улиц, издавая соответствующее "благоухание". Хотя,
впрочем, они не совсем открыты -- через них переброшены дощатые мостики,
за исключением отдельных мест, на которые дерева, очевидно, не хватило.
Но хуже всего то, что некоторые
доски предательски подгнили. И вот однажды, потянувшись за консервной банкой,
выпавшей из моей сумки с покупками, я случайно ступил на такое перекрытие.
Доска треснула, и моя левая нога погрузилась в зловонную жижу. Хотя я кое-как
обмыл ногу на бензоколонке, но все же, проходя по вестибюлю гостиницы,
чувствовал за спиной вопросительно-удивленные взгляды служащих и постояльцев.

На нефтепромыслы в Баликпапан приезжают работать по контрактам молодые
рабочие со всех концов Индонезии и из других стран. Так что им приходится
надолго расставаться со своими женами и подругами. Но не беда: на выручку
приходит местная предпринимательская инициатива. Прямо около порта, в выстроившихся
рядами чисто выбеленных домиках живут женщины, которых работяги могут нанимать
себе в "жены". Причем делается это тоже по контракту: "жена"
штопает носки, стирает белье и исполняет другие обязанности от такого-то
до такого-то числа, в соответствии с договором, заключенным рабочим с "брачной"
конторой.

=

Чтобы увидеть, как живут даяки, надо добраться до внутренних областей
Борнео. А это можно сделать, только поднявшись вверх по течению хотя бы
одной из полноводных рек острова. Большие реки этого третьего в мире по
величине острова (после Гренландии и Новой Гвинеи) служат прекрасными магистралями.
И одна из них, Махакам, как раз протекает через Самаринду, столицу Восточного
Калимантана. Хотя из Баликпапана в Самаринду можно доехать на машине часа
за два, я решил сесть на самолет, чтобы взглянуть на эту часть Борнео,
что называется, с высоты птичьего полета. Но ничего не вышло: куда ни посмотришь,
все в дыму -- под нами повсюду горел лес. Это сельское население, пользуясь
сухим сезоном, выжигает кустарник, а заодно и ценные деревья, чтобы таким
варварским способом отвоевать у природы новые площади под посевы. Дело
в том, что в тропических зонах плодородный слой почвы обычно неглубок и
быстро истощается. И при неправильном обращении с землей приходится выжигать
все новые и новые гектары леса. Это, по сути, грозит обернуться настоящей
экологической катастрофой, и правительство активно борется со столь разрушительной
деятельностью селян -- но главным образом на бумаге. То есть оно издает
строгие приказы, грозится, ничего, однако, не предлагая взамен, не говоря
уже о существенной экономической помощи. А угрожать что пользы? Не расстреливать
же крестьян за то, что они хотят есть.

=

В Самаринде я думал присоединиться к пассажирам пароходика, который
совершал регулярные рейсы по реке Махакам, поднимаясь вверх по течению
на несколько сот километров. Но, к великому удивлению, в моем полном, хотя
и временном, распоряжении оказался целый пароход с командой. Кроме капитана
и механика, экипаж включал кухарку, ее помощницу -- девочку на посылках
(вот только куда?), моего гида Риту, и студента-стажера, изучающего на
практике хитрую механику туристского дела. Увидав своих спутников, выстроившихся
на палубе, я тотчас же заявил, что я не племянник Рокфеллера, и вообще
мне нужен только один билет, а не восемь. В ответ мне вежливо объяснили,
что такой кораблик обычно занимается извозом туристов, но с туризмом здесь
сейчас слабовато, поэтому я могу получить на неделю весь комплекс услуг,
вместе с транспортом, по сниженной цене. И мне это будет стоить не намного
дороже, чем питание и недельное пребывание в городской гостинице.

С легкой руки сицилийской мафии, в голливудской, так сказать, интерпретации,
в "американский" язык вошла поговорка: "Мы ему сделали предложение,
от которого он никак не мог отказаться". То же случилось и со мной.
И вот, разрезая носом мутные воды Махакана, пароходик направился в дебри
Борнео.

Впрочем о дебрях говорить было пока рано. Мимо нас проплывали похожие
на волжские, длинные плоты -- их тащили совсем крохотные, точно муравьи,
катера. Тропический лес часто редел, в прогалах показывались деревеньки,
населенные большей частью племенами кутаи. Это мусульмане малайского происхождения,
сравнительно недавно обосновавшиеся в здешних местах: их султанат был основан
в XIV веке и просуществовал до 1960 года.

Встречались и деревни со смешанным населением, а также поселки так называемых
"цивилизованных" даяков. Они пришли сюда из глубины острова,
здесь их взяли в оборот миссионеры и обратили в христианство. Правда, даяки
исповедуют свою новую веру несколько своеобразно. Остановившись в одном
селении, мы наблюдали местный фестиваль. Сначала были совершены жертвоприношения
в виде съестного -- реке, растениям, животным и земле. Потом красочно разодетые
участники праздника выстроились в два ряда, и началось парадное шествие.
Над ним реял воздушный змей -- макет большой птицы, явно свидетельствовавший
об анимистическом характере ритуала. Эта птица, и сейчас обитающая в лесах
Борнео, называется носорогом, а на языке даяков -- "кеньялендом".
Она служит священным символом бога войны и храбрости. На мой вопрос о религии
Рита ответила, что, за исключением некоторого числа мусульман, все жители
этой деревни католики.

Путешествие было очень приятным: легкий ветерок над рекой умерял жару,
интересно было вблизи наблюдать природу и жизнь людей. Один раз, как мне
показалось, в кустах мелькнуло что-то рыжеватое. Меня уверяли, что это
орангутан, но я все же склонялся к тому, что это была отбившаяся от стада
корова. Честно сказать, никогда не слыхал, что у орангутана могут быть
рога на голове.

Потихоньку поднимаясь вверх по реке, мы прибыли в небольшой городишко
Муара-Мунтай, где нам нужно было запастись горючим. На остановку была отведена
пара часов, и Рита отпросилась навестить родственников. Возражать я не
стал, хотя без нее в этом городе меня никто не понимал, впрочем, как и
я, -- к кому бы ни обращался. И все же я решился осмотреть город самостоятельно,
наивно полагая, что если буду следовать вдоль реки в любом направлении,
то не заблужусь. Однако, пройдя небольшое расстояние, я понял, что допустил
две ошибки. Первая -- это то, что нельзя идти по берегу: местность всюду
затоплена -- приходилось двигаться зигзагами по мосткам.

Второй ошибкой было то, что, проделав несколько зигзагов, я вдруг услышал
английскую речь. Ко мне обратился молодой человек лет двадцати пяти, по
имени Сэм. Почему Сэм? "А потому, что мое настоящее имя Самюэль Винзецкий.
Здесь меня все зовут Сэм Винс". Гм, Винзецкий? Чем дальше в лес, тем
больше дров. "Да, мой отец наполовину поляк, наполовину англичанин.
Он родился в Ливерпуле. А мать здешняя, кутаи". Сэм предложил провести
меня к рынку (пожалуй, единственная местная достопримечательность) и по
дороге рассказал свою историю.

Отслужив в британской армии, его отец решил продолжить военную карьеру
в бывших колониях империи. Он выбрал северный Борнео -- провинции Саравак
и Сабах, присоединившиеся в 1963 году к новому независимому государству
Малайзия. Это вызвало враждебные действия со стороны Индонезии, владевшей
бывшей голландской частью Борнео. Отец Сэма подрядился офицером в индонезийскую
армию, где обучал боевому мастерству партизан, обосновавшихся в джунглях
Саравака. Постепенно вооруженная борьба затихала, Малайзия и Индонезия
заключили мир. Партизаны, в том числе и господин Винзецкий, осели в Восточном
Калимантане. Там он сошелся с местной женщиной -- потом родился Сэм. Но,
в конце концов, жизнь среди кутаев и даяков ему наскучила, и Винзецкий-старший
покинул Борнео. Больше о нем Сэм ничего не слыхал...

Базар меня заинтересовал экзотическими фруктами, обилием ранее невиданной
рыбы и дешевизной. Но Сэму, конечно, это было не в диковину, и мне все
время казалось, что он куда-то спешит. Наконец он набрался смелости, выпросил
у меня пару долларов (в индонезийских рупиях) за свои услуги... и исчез.

Впрочем, это меня не сильно обеспокоило: я был уверен, что и сам найду
дорогу назад и продолжал разгуливать, разглядывая людей и товары. Однако
обратная дорога оказалась сложнее, чем я ожидал. Из-за рытвин и канав приходилось
то и дело кружить, уходя все время в сторону. Иногда, следуя по мосткам,
я натыкался на какой-нибудь домик, где меня встречали удивленные взгляды
жителей и раздраженный лай собак. Вот когда я пожалел, что не достаточно
знал "бахаса индонезия" -- местное наречие, чтобы понять дорожные
указатели. А ведь сколько раз наказывал себе придерживаться золотого правила:
едешь в чужую страну -- выучи по крайней мере пятьдесят слов на новом языке.
Бог знает, где я был, когда услышал призывные гудки парохода: по-видимому,
меня хватились.

Благо, вскоре мне попался какой-то сморщенный старичок -- он, вероятно,
смекнул, что к чему и, улыбаясь и покачивая головой, жестами пригласил
меня следовать за ним. Через несколько минут я был "дома", к
великому облегчению всей команды.

=

Мы шли днем и ночью -- и через некоторое время были уже в нескольких
сотнях километров от устья Махакама, на земле даяков. Скоро к нам присоединился
точно такой же пароходик, принадлежащий той же фирме, на котором была итальянская
пара, решившая провести свой медовый месяц на Борнео. Нам подали лодки,
и мы вместе отправились в гости в близлежащую даякскую деревушку.

При первом же взгляде стало ясно, что это не исконное поселение даяков,
потому как все здесь было отмечено печатью цивилизации. Тем не менее обычаи
сохранились -- и нам пришлось пройти через ритуал приема "чужого племени".
Меня, как старшего, выбрали вождем, и я должен был пропеть боевую песню
моего племени. Как гражданину Соединенных Штатов, мне полагалось спеть
американский Национальный гимн, но, к сожалению, ни я, ни 99 процентов
американцев не умеют более или менее сносно его петь.

Почесав за ухом, я грянул "Колокольчики", знаменитую рождественскую
песенку о том, как приятно прокатиться на саночках по мягкому снежку под
Рождество. Итальянцы давились со смеху, а даяки стояли, словно по команде
"Смирно!", и так прослушали "гимн" до конца. "Американская
национальная песня -- очень хорошая песня, и ты ее хорошо спел", --
похвалил меня старшина деревни. Тем не менее даяки своим хоровым пением
и энергичными, хотя и диковатыми воинственными танцами превзошли меня в
этом искусстве.

=

Только через день мы наконец попали в сердце даякского края -- это оказался
как будто совершенно иной мир. Долгий переход от берега реки до даякской
деревни напоминал путешествие из некоего фантастического романа. Представьте
себе сухую, плоскую, как стол, равнину с редкими островками зелени. Во
время муссонов и в течение нескольких месяцев после них эта равнина превращается
в огромное озеро, где жители близлежащих деревушек даже ловят рыбу. Повсюду
до самого горизонта видны замысловатые рыболовные приспособления, кажущиеся
чем-то нереальным среди чистого поля: действительно, странно видеть рыбацкую
снасть, окруженную мелким кустарником или бурьяном.

Однако, если присмотреться, то можно увидеть воду: равнину пересекает
тоненькая ленточка прямого, как стрела, канала. В этот канал-то и вставили
две наши лодки. Именно вставили -- канал был настолько узок, что, расставив
руки, я почти касался его берегов. Грести в такой узкости невозможно, и
даяки передвигаются, отталкиваясь от дна шестами. Нас же на каждой лодке
обслуживал рулевой с хитроумным приспособлением -- шестом с моторчиком,
от которого шланг вел к маленькому топливному баку. На конце шеста был
закреплен винт. Конечно, время от времени мы касались дна, но оно было
покрыто илом, игравшим роль смазки, так что наша лодка кое-как продвигалась
вперед. Временами канальчик впадал то в одно озерцо, то в другое, и тут
нас подстерегали другие трудности, так как глубина в таких водоемах сходила
почти на нет.

И нам на выручку приходили спасательные команды. Одетые по форме --
то есть буквально в чем мать родила, -- предприимчивые мальчишки, из местных,
за небольшую мзду проталкивали нас до судоходных мест.

Удручающее настроение от застывшей природы усугублялось безрадостным
впечатлением, которое производили на нас попадавшиеся по пути люди. Каждый
раз, когда мы встречались с ними взглядами, они отворачивались в сторону.
То же произошло и в школе, в одной из деревушек. Я хотел было сфотографировать
ребятишек, высыпавших во двор во время переменки. Но, как только я поднял
фотоаппарат, они, точно по команде, повернулись ко мне спинами. Не думаю,
что тем самым они показывали свою неприязнь к белым: ведь многие в этих
местах белых почти никогда не видели. Скорее, это объяснялось замкнутостью
здешних обитателей, их изоляцией от других людей.

Целью нашего многотрудного путешествия был дом-деревня -- так называемый
"длинный дом".

Эти своеобразные постройки представляют собой главный элемент культуры
даяков. Обычно даякская деревня состоит из одного лонгхауза, а иногда двух.
По длине и, соответственно, вместимости лонгхаузы сильно разнятся. В некоторых,
достигающих до 300 метров, живут по десять-двадцать семей, а то и больше.

В деревне, которую мы посетили, был только один лонгхауз: в нем проживало
одиннадцать семей. Этот дом был построен, как обычно, на высоких, крепких
сваях, вытесанных из термитоустойчивого дерева. Такие опоры нужны для защиты
от всяких ползучих тварей, главным образом змей, но также и от незваных
двуногих пришельцев. Об этом я мог догадываться по довольно неудобному
"парадному" входу, посреди которого возвышается столб с зарубками.
Нам объяснили, что раньше у входа висели человеческие черепа -- охотничьи
трофеи. А в некоторых отдаленных длинных домах они висят и сейчас, хотя
официально вывешивать их запрещено. В былые времена за черепами охотились
по разным причинам -- в основном, для магических ритуальных церемоний.
Ну и, конечно, чтобы показать ловкость воина, их добывшего.

Взобравшись по лесенке, мы очутились в длинном коридоре, типа крытой
веранды, идущей вдоль всего дома. Здесь хранится различная утварь, производятся
хозяйственные работы, обсуждаются деревенские новости и устраиваются церемонии.
В другой половине дома расположены семейные комнаты. По случаю нашего приезда
одну комнату уступили мне, а другую моим итальянским друзьям. К утру, однако,
они перестали быть моими друзьями: новобрачная заявила мне, что она целую
ночь не сомкнула глаз из-за моего храпа. Даякам в голову не приходит беспокоиться
об акустических "удобствах" своих жилищ -- перегородки внутри
домов тоненькие, так что слышны даже малейшие звуки.

После завтрака мы решили отправиться дальше на драндулете, лишь отдаленно
напоминавшем автомобиль. Жалуясь на головную боль после бессонной ночи,
моя капризная попутчица хотела остаться в лонгхаузе, но муж ее все же уговорил:
"Ты подумай, -- сказал он в заключение, -- ведь другого такого случая
повидать Борнео у нас может больше и не быть".

Но примерно на полдороге наше "механическое чудо" заглохло.
Обратно было километров восемь, и все больше по крутым склонам да под палящим
экваториальным солнцем...

Наконец мы снова сели в лодки и собрались возвращаться к реке, где нас
ждали пароходы. В обратный путь тронулись молча. Однако через некоторое
время тишину нарушил пронзительный жалобный вскрик. Обернувшись назад,
я увидел, что лодка новобрачных безнадежно застряла. Из-за неопытности
рулевого винт сломался -- и теперь их надо было брать на буксир. Моя лодка
не годилась для этого. Так что им ничего не оставалось, как сидеть и ждать,
пока мы доберемся до ближайшего населенного пункта и пошлем им подмогу.
"Да уж, Борнео, оказывается, далеко не самое лучшее место, где можно
славно провести медовый месяц", -- подумал я, жалея своих попутчиков...

Вскоре мы уже плыли все вместе вниз по течению Махакама. А когда вернулись
в устье, капитан мне сообщил, что в общей сложности мы покрыли около тысячи
ста километров.

=

Надо быть опытным путешественником, чтобы проникнуть из Калимантана
в малайзийские провинции Саравак и Сабах. Для этого нужно перевалить через
поросшие джунглями известняковые горы, не очень высокие -- всего-навсего
одна-две тысячи метров, но с довольно крутыми склонами.

Джунгли кишат змеями, пиявками и различными насекомыми. Недаром отдельные
области Борнео начали исследовать только после второй мировой войны. Так
что куда проще сесть на самолет в Сингапуре и приземлиться в Сараваке.
Что я и сделал прошлым летом.

В свое время Саравак и примыкающие к нему области Калимантана были центром
беспощадной охоты за черепами, и она длилась там дольше, чем в других местах.
В этом деле особо отличилось племя ивбан, составляющее сейчас около одной
трети населения Саравака. Впрочем, и враждебные ему племена, кайан и кенья,
тоже не отставали. Хотя всех их причисляют к даякам и в культуре у них
есть много общего, но имеются и различия, к тому же говорят они на разных
языках.

Сведения об отдельных случаях обезглавливания поступают и в наши дни.
Однако не следует думать, что черепа в сетках из ратановой лозы, которые
еще можно увидеть в лонгхаузах, недавнего происхождения. Они были "приобретены"
многие десятилетия тому назад. В те времена, когда охота процветала, с
ними обращались очень бережно. Да оно и понятно: молодой ивбан не мог жениться,
прежде чем не станет обладателем такого трофея. С черепом, пусть даже врага,
нельзя было обращаться плохо: считалось, что в нем продолжает жить дух
поверженного воина. Его ублажали подношениями -- снедью и табаком, просили
помощи в житейских делах. Обладатель большого количества черепов считался
мудрецом, человеком могущественным.

Бывшие хозяева Борнео -- английские "белые раджи" на севере
и голландцы на юге -- всячески пресекали охоту за черепами, но совладать
с древним обычаем было трудно. Однако на помощь европейцам пришла так называемая
"инфляция черепов". Некоторые племена считали, что магическая
сила черепа со временем слабеет и для ее поддержания нужны новые "источники".
Были храбрецы, которые в своих коллекциях имели по сотне, а то и больше
черепов. Более умные вожди наконец поняли, что если охота будет безудержно
продолжаться и дальше, то это неизбежно повлечет за собой сокращение численности
мужского населения. Ивбан, кайан и другие племена стали мало-помалу договариваться
между собой о прекращении охоты, однако временами договоренности, конечно
же, нарушались. И все же к началу второй мировой войны безжалостная практика
обезглавливания почти прекратилась. Но японская оккупация Борнео дала толчок
к возрождению страшного обычая. Для самих японцев охотники за черепами
в Сараваке представляли гораздо большую опасность, чем любая военная угроза.
Поэтому оккупационные войска занимали преимущественно городки, расположенные
по нижнему течению рек, и старались избегать столкновений с племенами,
обитавшими в глубине острова.

Да и сам характер охоты изменился. Раньше важную роль играл ритуал,
требовавший соблюдения определенных правил. Духовое ружье, стреляющее отравленными
стрелами, со временем использовалось все меньше. Теперь же важно было убить
врага любой ценой -- и бесшумный способ оказался очень удобным. Почти в
каждом лонгхаузе в Сараваке имелась коллекция японских "трофеев".
Предметом зависти многих ивбанов был один дом, обитатели которого однажды
заполучили череп японского полковника с очками.

Однако окончание войны не принесло мир на Борнео. Кровавые распри продолжались
еще в течение многих лет. Правительства издавали суровые законы, но нужно
самому побывать в джунглях Борнео, чтобы оценить, как трудно провести здесь
законодательные меры в жизнь. Я не знаю насчет индонезийских властей, но
малайзийское правительство старается повсеместно искоренить использование
духового ружья, даже во время охоты на дикого зверя.

=

Племя пенан -- самые, пожалуй, искусные стрелки из этого смертоносного
оружия. Пенан никак нельзя причислить к даякам. Это кочевое племя, не имеющее
с последними ничего общего ни в культурном, ни в языковом отношениях. Они
аборигены Борнео, а загнали их в глубь острова племена, пришедшие из Юго-Восточной
Азии. Иммиграция происходила в разное время, разными путями, что и отличает
их от даяков, как в плане культуры, так и образа жизни вообще. В противоположность
последним, пенан не занимаются сельским хозяйством, а промышляют охотой
и собирательством. Обычно они строят примитивные временные жилища -- на
несколько недель или месяцев. Выбрав в одном месте все коренья и фрукты
и добыв нужное количество дичи, они перебираются на новое место. В то время
как кайан и кенья мастерят высококачественное оружие из железа, некоторые
пенан продолжают жить в каменном веке. Но никто не может сравниться с ними
в искусстве изготовления деревянных духовых ружей. На крупную дичь они
охотятся с двухметровыми ружьями. Для мелкой дичи обитающей в густых джунглях,
идут более короткие, длиной до метра. Смазанный растительным ядом наконечник
стрелы, выточенный из твердой породы дерева, обычно отламывается. Охотник
редко промахивается и следует, часто в сопровождении собак, за смертельно
раненной дичью, пока та не упадет через три-пять минут от парализующего
действия яда.

Все это мне рассказал на ломаном английском языке молодой пенан, которого
я повстречал в компании с его соплеменниками, когда однажды забрался далеко
в джунгли. Туземцы пригласили меня в гости -- посмотреть их поделки и,
может быть, что-нибудь купить. Честно признаться, я был поражен тому, как
примитивно они живут. Мой новый знакомый взялся учить меня стрелять из
духового ружья. Главное -- крепко сжимать одной рукой щеки, чтобы они не
раздувались. Эту нехитрую технику я усвоил быстро, а что касается меткости
стрельбы, то тут я лучше промолчу. Разумеется, я не колеблясь купил ружье
на память.

=

Самая северная провинция Борнео -- Сабах, славится орангутанами, одним
из лучших в мире, поистине царственным строевым лесом и самой высокой горой
в Юго-Восточной Азии -- Кинабалу, поднимающейся на 4100 метров.

Я поселился в скромном китайском пансионе поблизости от заповедника
орангутанов. Ночами я буквально задыхался от жары в своей крохотной комнатке,
постоянно воюя с омерзительными сороконожками. Но чисто бытовые неудобства
вознаградились интересными рассказами двух пожилых братьев-китайцев, хозяев
пансиона.

Неизвестно, что представлял бы собой Борнео, не укоренись здесь непревзойденная
китайская предприимчивость, уходящая корнями в глубину веков. И даже в
сравнительно недавние времена, когда отец моих хозяев был молод, участие
в торговых экспедициях зачастую требовало большой выдержки и отваги. Отправившись
однажды во внутренние области острова, рассказывал им отец, торговцы, как
обычно, запаслись солью, чаем, рыболовными снастями и табаком. Несколько
дней они пробирались по джунглям, следуя только по ведомым одному проводнику
тропам. На долгом и трудном пути торговцев нередко подстерегала смертельная
опасность: стоило ступить на "чужую" территорию, как перед ними
словно из-под земли возникали воины с остро отточенными мечами -- хозяева
этих мест. Во избежание неприятностей, каравану пришлось немедленно остановиться.

Малость покуражившись, воины в конце концов успокоились, после чего
начались переговоры. Китайцам дали понять, что они ни в коем случае не
смеют приближаться к жилищам племени. Но как же тогда вести товарообмен?
Ведь воины не имеют с собой ничего, кроме оружия. Тогда предводитель туземцев
провел по земле черту. "Вот, -- молвил он, -- положите ваши товары
с этой стороны черты. И через два дня приходите сюда снова. С другой стороны
черты будет лежать то, что вам нужно". А что китайцам было нужно?
Ну, разумеется, пряности, головы птиц-носорогов с огромными клювами, ценившимися
не меньше слоновой кости, ласточкины гнезда и другие диковины, за которые
также давали большую цену.

Вернувшись через два дня, отец моих хозяев и его спутники увидели, что
их товары унесли, а с другой стороны черты лежит куча того, что им было
нужно. Таким странным образом и шла торговля. Даяков китайцы видели редко,
о ценах не спорили -- старались руководствоваться соображениями взаимной
выгоды и справедливости. Так что ни один китаец ни разу не пожаловался,
что дикари его обманули. Вот вам пример высокой торговой культуры!..

=

Если вы, побывав на Борнео, не увидели орангутана, считайте, что вы
там не были. Да, но смотря какого орангутана. Дикого, к примеру, увидеть
практически невозможно. Эти умные животные так быстро привыкают к людям,
что невольно думается -- они себя тоже считают людьми. Недаром же их так
назвали: "оранг" по-малайски значит "человек". Они
так прижились в мире людей, что малайзийское правительство решило предпринять
активную компанию по возвращению орангутанов в естественные условия, издав
соответствующие законы. И порой прощание животных с людьми сопровождается
довольно трогательными сценами. Я посмотрел видеопленку, где было показано
как рейнджер* пришел в семью, чтобы забрать младенца-орангутана. Тот обнял
за шею свою "маму" и ни за что не хотел с ней расставаться. Их
окружили детишки и, дружно ударившись в плач, защищали своего "братика".

_____________________________________________________

* Рейнджер (амер.) -- лесничий, смотритель национальных парков.

=

В заповеднике, около которого я остановился, процесс возвращения орангутанов
в джунгли происходит постепенно. Вначале ручных животных чащобы обычно
не привлекают. Их выводят туда на кормежку и оставляют на несколько часов,
потом на сутки и так далее. Малость пообвыкнув, орангутаны знакомятся между
собой, создают семьи и заботятся друг о друге. Иногда это выглядит довольно
забавно. Как-то раз мне показали звереныша: он сидел на верхушке пальмы,
прижавшись к взрослому орангутану, -- наверное, принял его за "маму".
На самом же деле это был самец -- заботливый "папа".

Понемногу животных отводят все дальше в джунгли -- там они отвыкают
от людей и привыкают к природе.

Однажды я отправился в лесную чащу в надежде увидеть диких орангутанов
и потом всю дорогу проклинал себя за это. Тропа петляла то по крутым склонам,
то по топям -- вскоре мои башмаки обросли слоем жирных пиявок. Вреда от
них не было, но уж больно противно они выглядели. Так что пришлось перейти
к "химической обороне"... Вообще-то с пиявками на Борнео надо
быть очень осторожным. В чистых горных ручьях местами водятся тоненькие,
как ниточки, пиявки. Попадая в организм человека или животного, эти паразиты
вызывают внутренние кровотечения. И туземцы в этих краях пьют только процеженную
воду, хотя на вид она кажется кристально чистой.

Но мои страдания в конце концов были вознаграждены -- я видел воочию
диких орангутанов, макак и, что самое главное, сидящих на деревьях вдоль
реки довольно редких обезьян -- носачей. Их легко узнать по невероятно
длинным носам, за что "коротконосые" малайцы прозвали их "оранг-белаунде",
что значит "длинноносый человек", или "голландец".
В Сабахе носачей научились приручать; в других местах, попав в зоопарки,
они быстро умирают, не выдерживая неволи.

=

О том, что богатая природа Борнео до сих пор мало изучена, свидетельствует
разнообразие растительного мира, посреди которого высится гора Кинабалу.
Из более тысячи видов растений сотни больше нигде не встречаются. Ботаники
продолжают открывать все новые виды и разновидности здешней многоликой
фауны. Удивительны как сами растения, так и их сочетания: только на Борнео
высокие папоротники, обычно встречающиеся в сравнительно умеренном климате,
растут рядом с тропическими орхидеями. Тут же можно увидеть и самый большой
цветок в мире -- раффлезию, достигающую около метра в диаметре. Но в растительном
мире, как и в мире вообще, красота в сочетании с экзотикой зачастую несет
смертельную опасность. Я имею в виду хищные кувшинчатые растения саррацении.
Они имеют самую разную форму; их листья-кувшинчики могут быть размером
от наперстка до большой чашки. Приятный запах привлекает насекомых, но
горе тем из них, которые переползут через край. Внутренняя поверхность
кувшинчика очень скользкая -- и неосторожное насекомое тут же падает в
жидкость, которая его переваривает. Но ведь на Борнео часто идут проливные
дожди, почему же дождевая вода не разбавит эту жидкость, сделав ее безвредной?
Потому что у кувшинчиков саррацений имеются "зонтики" -- они
раскрываются, как только на землю упадут первые капли дождя.

Благодаря такому роковому сочетанию -- красоты и смерти саррацению,
как и птицу-носорога, называют символом Борнео, самого, пожалуй, загадочного
острова в мире.

=

Баликпапан (о.Борнео) -- Пало-Альто (Калифорния)