- Transport on Line -

Дмитрий ДЕМИН

Документальная повесть

=

Бригантина "Ля Жантий"

=

"Я шатаюсь по лицу Земному, как трава от ветра колеблемая. Был
в Голландии, во Фландрии, в Нормандии, в Орлеане, в Бурдо, в Лионе, добрался,
наконец до Парижа..." -- запишет в дневнике своих странствий Федор
Каржавин. Но и в Париже он задержался ненадолго. И в Париже не нашел "истинного
спокойствия" -- потянуло в далекие края -- искать приключений.

И вот теперь, 20 сентября 1776 года, он мчится в дилижансе из "столицы
мира" на север, к побережью Ла Манша. В дорожном сундучке лежит паспорт,
из которого явствует "всем и каждому, кому о том ведать надлежит",
что он, "учитель языков, уроженец Петербурга, тридцати двух лет, в
талии около 5 pied, лицо полное, овальное, брови и волны -- шатен (именно
"волны", а не "волосы" написано во французском паспорте
-- он сохранился в бумагах Каржавина до наших дней), едет в порт Гавр де
Грас, чтобы оттуда отправиться на остров Мартиника для ведения коммерческих
дел".

Проехали Руан, но до моря еще далеко, дилижанс потряхивает и покачивает
на ухабах, как корабль в непогоду. И видится Федору, как три, да-да, ровно
три года назад, таким же солнечным ветреным днем стоял он на палубе двухмачтового
галиота, уходящего из Кронштадта...

________________________________________________

Окончание. Начало в №9/96

=

Россия... Сколько надежд было связано с ней у юного выученика Парижского
университета Федора Каржавина! Да все пошло прахом. Ни ледяная ученость
все на свете знавших и ничего на свете не видавших петербургских новых
знакомых, ни елейная сладость речей православных собратьев по Троицкой
Лавре не сыскали ему друзей. "Знания мои, не всякому Богом дарованные,
нашли мне везде приятелей, но друзья-то редки". -- Федор зябко передернул
плечами и поплотнее закутался в дорожный плащ. Снова нахлынуло одиночество...

На рассвете дилижанс прибыл в Гавр де Грас. Море открылось Федору, парусные
корабли в морской гавани. Море, открытое море! Вот истинная родина для
человека вольной крови. Там царствует лишь свободная стихия -- свежий ветер
да крутая волна...

Странствие... Странствовать можно пешком, в портшезе, в дрожках, в карете,
на верблюде, на коне, на слоне или, если угодно, просто на осле -- и этот
вид странствия может сделать человека великим. Странствовать можно в гондоле
воздушного шара, на борту брига или фрегата. Но если ты хочешь быть флибустьером,
вольным морским странником -- выбери легкое, быстроходное и маневренное
судно. Бригантину выбрал для своих странствий Федор Каржавин, и называлась
она как нельзя лучше -- "Ля Жантий" -- "Милашка". И
себе взял звучное имя -- Теодор Лами -- "Дружочек".

А уже беготня на палубе, свистки и крики. Уже погружены в недра корабля
товары, которые взял для коммерции Теодор Лами, "состоящие в отменных
книгах, картинах и редкостях".

"Ля Жантий" уходила на Мартинику...

И вдруг неспокойно стало Теодору. Он бегом спустился с палубы в свою
каюту, где к судовым запахам мокрого дерева и горохового супа примешивался
запах книг. Схватил дорожный сундучок, выхватил наугад книгу, зажмурил
глаза и распахнул страницы. Так он разгадывал Судьбу. Ткнул пальцем в строку,
раскрыл глаза и прочитал: "Буде случится от некоторого порта Франции
Океаном плыть к американскому острову Мартинику, то сперва должно перейти
немалое расстояние на Вест..." Взглянул на титул -- "Бугерова
Навигация", издана в Санктпетербурге в 1764 году -- изумился: "Вот,
Теодор, когда твой путь Судьба проложила!"...

Корабль уже снялся с якоря. Гавр де Грас, напоминавший теперь старинную
гравюру, постепенно становился горизонтом. Высоко в небе шелестели белые
паруса и сливались с белыми бегущими облаками.

-- Есть небо земли и есть небо моря, -- размышлял Теодор, глядя на исчезающий
берег Франции. Там, теперь далеко-далеко, в Париже, в Сорбонне постигал
он физическую Натуру и всегда был в этом предмете первым. "Ля Жантий"
казалась ему и бабочкой, и рыбой одновременно. Плывущей по морю, летящей
в небе... И сам он, Теодор Лами, был в центре этого летящего и плывущего
создания.

Теперь весь мир откроется его взору. Мир таинственный и непостижимый.
Надо только увидеть невидимое. И вспомнил Теодор странную притчу, которую
поведал ему однажды королевский географ Бюаш. -- "Здесь ничего нет,
кроме деревьев и травы", -- сказал странник, забредший в глухой лес.
"Взгляни-ка! Там, в зарослях -- тигр," -- услышал он лесника.

Земля скрылась. Но природа земли осталась в дереве мачт, в смоле палубных
досок, в туго завитых канатах, в упругих парусах, в блеске красной глубинной
меди мореходных приборов. Смола и конопля, медь и сосна... Все от земли...

"Ля Жантий" по пути, проложенному Бугеровой навигацией, миля
за милей приближалась к американскому острову Мартиника. Дни перетекали
в ночь, словно песок в старинных стеклянных часах.

"Ля Жантий", покачиваясь на волнах, уходила к красной полосе
заката. Все предметы в каюте приобрели красноватый зловещий оттенок. Теодор
смотрел в иллюминатор и тяжело вздыхал. Закат вернул его на набережную
Сены. "Волны -- горы моря, -- думал Теодор, ворочаясь на жесткой корабельной
койке. -- А в штиль -- море пустыня. Как добежать до Парижа, как вернуться
в то холодное туманное утро?.."

"Ля Жантий" вступила в ночь. Ветер усилился. Похолодало. Теодор
спал, свернувшись калачиком под тяжелым суконным одеялом. А над палубой,
над кораблем, над океаном сияли чужие звезды, еще не виданные Теодором.
Да он и не видел их. Сон вернул ему прошлое.

Он видел темный Булонский лес. По дорожке убегала Шарлотта. А он не
может пошевелиться, не может двинуться с места. Теодор почувствовал невыносимое
желание догнать ее, остановить ее, сказать ей... ах, по волнам не добежать
до Парижа. Не повернуть "Ля Жантий".

Над кораблем пронесся стремительный шквал, палуба гремела и ломилась
от ливня. Корабль вступил в Новый Свет.

Теодор открыл глаза. Темнота, и поскрипывание корабля, и шум дождя,
и грохот волн, и какие-то голоса наверху. "Странный брег", --
словно кто-то сказал в темноте. "Странный брег", -- прошептал
Теодор, но теперь уже снова во сне...

=

Зеленая Мартиника

=

5 ноября 1776 года "Ля Жантий" пять раз выпалила из пушек
и подняла флаг в честь города Святого Петра на острове Мартиника.

"Сошед с корабля в 8 часов утра, -- записывает в дневнике Теодор
Лами, -- и едва прошед полмили в горах, как жар и зной солнечный начали
мне причинять величайшую в голове тягость, так что раз с пять чувствовал
себя близко обморока; голова кружилась, сердце трепетало на подъеме, как
когда человек в бане приближается к угару; однако, ободрясь, дотащился
я до избы, где кофеем промышляла молодая мюлатресса. Тут я отдохнул, выпил
чашку лимонада и пустился в путь. Дошед до избы престарелого арапа, плотника
и столяра Лаврентия, у которого нашел я хлеб белой горячий, яйцы свежие,
гуафы и померанца да тафию. Пообедав изрядно, пошел я далее..."

Далеко, как далеко и трудно предстоит идти нашему страннику! Взбираться
на горные перевалы, переправляться на плоту через бурные реки, пробираться
в джунглях, плыть по океану под пальбу враждующих флотов. Далеко и трудно
-- но ведь недаром назовут тебя друзья этим гордым именем -- "Гражданин
Вселенной".

"Я весьма люблю ходить между горами и в уединенных романтических
местах и всегда беру с собой книгу, -- пишет Теодор Шарлотте в Париж. Да
и сами письма -- что, как не романтическая поэма? -- Возвращаясь горами
домой, около полуседьмого часа, увидел на многих листьях в кустарнике большое
сияние, величиной с эту бумагу, происходящее от мошек, которые всегда оборачиваются
брюхом и пускают из себя блеск трясущийся. Видел, будучи в бухте Томазовой,
высоко в атмосфере падучую звезду, которая оставляла по себе огненную дорогу
более, нежели как на минуту. Здесь вечная весна. Виноград подрезывают четыре
раза в год. Ночи темные. Плеяды над головой. Сияние месячное чисто и вредно.
В горах арапы беглые да змеи. Впрочем, я доволен собою. Мое единственное
сожаление, что я оставил Вас..."

Но ни молодые мюлатрессы, обходительные и ласковые, ни уединенные романтические
места не могут успокоить сердце покорителя пространств. А время, как стремительно
бежит время!..

Не прошло и полгода, как ступил Теодор на берег зеленой Мартиники, а
уже "вознамерился искать приключения".

1 апреля 1777 года он напишет отцу в Петербург: "Взяв интерес в
одном купеческом вооруженном корабле, еду в Новую Англию, получив от компании
своей дозволение быть на оном военноначальным человеком в случае драки,
иначе, яко пасажер, буду в команде у шкипера. От старых англичан много
опасности, затем ездим с пушками: не для атаки, но токмо для обороны".

Но вот здесь начинается самое странное. Явно, что "пасажер"
Лами что-то скрывает.

Во-первых, никакой он, Лами, не "пасажер", а негоциант, везет
в Америку свой товар.

Во-вторых, Теодор Лами скрывает маршрут "Ля Жантий". В Адмиралтействе
на Мартинике он получает паспорт для судна вовсе не в Виргинию, куда на
самом деле они направляются, а на французский остров Микелон.

И в-третьих, все приготовления к отплытию происходят в строжайшем секрете.

Вроде бы все и понятно. 4 июля 1776 года молодые Северо-Американские
Штаты провозгласили независимость, а английский король Георг послал войска,
блокировал побережье, чтобы подавить или, как тогда говорили, -- "усмирить"
восставших. И на берегу Америки, и на морских дорогах -- война.

Но почему же мирное французское судно, судно страны, не участвующей
в войне, так опасается встречи с англичанами? Какие товары погружены в
трюмы бригантины "Ля Жантий", отправляющейся к американским берегам?
Что они должны скрывать от англичан?

Да скрывать-то вроде бы и нечего. "Товар, отностный в Новую Англию:
вино, водка, патока и соль, возвратный же из Виргинии -- табак," --
пишет Теодор Лами все в том же письме к отцу.

Но вот какая обмолвка обнаружилась в бумагах Теодора: "Следует
строго сберегать секреты при ведении дел крупной коммерции, особливо ежели
предстоит идти в чужую страну контрабандой."

Да не сам ли он, вольный флибустьер, решил заняться контрабандой?!

=

"За борт мы выбросили пятьдесят мертвецов"

=

"В воскресенье, 13 апреля, в два часа пополудни или при первом
ударе к вечерне в церкви отцов-доминиканцев, снялись мы с якоря на рейде
Сен-Пьера, направив путь наш на вест-зюйд-вест с намерением пройти проливом
Порто-Рико, дабы избегнуть встречи с аглицкими фрегатами..."

Земной облик изменчив, и так трудно сейчас представить тот Сен-Пьер,
из гавани которого уходит бригантина "Ля Жантий". Увидеть же
Сен-Пьер и вовсе невозможно, потому что он исчезнет в 1902 году под потоками
лавы разбушевавшегося вулкана Мон-Пеле. А на месте маленького американского
поселения с деревянными домиками под красными крышами, утонувшими в зелени,
с коровами на берегах быстрой речки, с фортами, пушками, с белым дымом
сражений над заливом, куда придет бригантина Теодора Лами, вырастет гигантский
Нью-Йорк с небоскребами, стеклянными пирамидами, с гудением скоростных
трасс на земле и в воздухе.

Морской же лик вечен. Изменчив каждый миг -- то пелена тумана, то солнечный
луч, пронизывающий тучи как своды храма, то гудящий орган урагана, то мутное
зеленое стекло неподвижных вод, предвещающее возмущение вод и гибель ненадежному
дому моряка. Изменчив вечно, он неизменно вечен...

Поэтому легко представить синий океан, легкий попутный ветер, наполнивший
паруса, гряду Наветренных островов, вдоль которой крадется на вест-зюйд-вест
бригантина "Ля Жантий".

Но уже на следующий день, 14 апреля, "от налетевшего шквального
ветра случилось великое повреждение в мачте малого марселя, что и принудило
нас к релашу в ближайшем порту", -- отметит первое злоключение Теодор
Лами.

Три дня шла бригантина с поврежденной мачтой, пока не заметили дым над
прибрежным лесом. Это был остров Порто-Рико.

С бригантины выстрелили холостым залпом из пушки, из зарослей выбежали
два человека. С тревогой размахивали они руками, давая понять, что далее
идти не следует. Бригантина стала на якорь мористее места, отмеченного
на карте как гавань Сан-Хермен.

На другой день, поутру, сам капитан и четверо матросов поднялись на
мачту, исправили поломку, и к полудню "Ля Жантий" стала сниматься
с якоря.

"И тут мы увидели идущее вдоль берега судно, в коем по его штандарту
распознали англичанина. Судно имело 6 пушек и несколько мортир."

-- Капер! Аглицкий капер! -- закричали на палубе.

Тогда военноначальный человек Теодор Лами заметил с превеликим хладнокровием:
"Сей имеет пушек не более нас и посему появление его не должно нас
тревожить."

Но тревога охватила команду, когда на горизонте заметили нечто белое,
величиной с небольшой холм, и поняли, что это -- английский фрегат.

Вот тут-то и выясняется, чего более всего опасались на бригантине --
англичане станут осматривать трюмы.

"Опасения высказывались по той причине, что у нас имелось более
бочонков пороху, чем подобало для припасов купеческого корабля."

Тут и открывается тайна трюмов бригантины "Ля Жантий". Бочонки
с порохом, спрятанные среди бочонков с патокой и солью. Для врагов короля
Георга! При первой же встрече с английским кораблем болтаться в петле на
рее Теодору Лами со товарищи!

Пока раздумывали, не выбросить ли бочонки с порохом в море, пока убеждали
друг друга, что лучше вступить в сражение, белый холм на горизонте рос
и приближался, а малое судно под английским флагом, разведывательное, как
предположил капитан "Ля Жантий", подошло к борту бригантины.

"Подойдя к нам вплотную, нас спросили по-аглицки, откуда мы следуем.
Мы ответили на хорошем французском, что не понимаем, что нам говорят".

Тогда на подошедшем судне нашелся и француз. Капитаны при помощи толмача
обменялись вопросами, принятыми в подобных случаях. Оказалось, что судно
-- американское, и подняли они английский штандарт для маскировки. А опасаются
они, сказал американский капитан, что их настигнет вон тот фрегат, на горизонте,
который преследует их вторые сутки, а вчера он приблизился настолько, что
11 раз стрелял из пушек, ядра попали в судно, и один матрос убит обломком
мачты.

"Аглицкий фрегат тем временем вырос, и мы были чрезвычайно изумлены,
что американцы посадили свое судно на мель, и через мгновение матрасы,
сундуки и люди полетели за борт".

Меж тем английский фрегат развернулся и с него спустили шлюпку с вооруженными
людьми, которые направлялись к сидящему на мели судну, чтобы овладеть им.

И тут на сцене появляется еще одно действующее лицо. Неожиданно появляется
пирога, какой-то человек впрыгивает на борт затопленного американца и бежит
к пушке." Этот человек был генуэзец, имевший жену в Порто-Рико, я
с ним потом встречался на берегу", -- пишет Теодор Лами.

Трагедия и комедия -- родные сестры, и Теодору кажется, что он теперь
сидит в партере Комеди Франсез. И главная роль теперь у Генуэзца.

"Он был весьма раздосадован тем, что представители сей заносчивой
нации намереваются в иностранной гавани в нарушение всех законов овладеть
судном, на которое они более не имели никаких прав, поскольку их враги
покинули его у берегов острова, принадлежащего королю гишпанскому. И досада
сия придала ему достаточно сил, чтобы навести пушку и выстрелить по англичанам."

Выпущенное Генуэзцем ядро произвело на англичан такое впечатление, что
они повернули назад и укрылись за бортом "Ля Жантий".

Пушка стреляет, англичане бегут, на сцене появляется "Гишпанский
Комендант Острова". Ремарка Теодора Лами такова: "Человек обмундированием
своим офицер, с виду -- как статуя, а по речам -- дурак дураком".
В действие вступает Гишпанский Комендант:

-- Американцы -- мятежный народ, взбунтовавшийся против своего короля,
-- кричит он, -- фрегат имеет все права захватить их судно. Я ничего не
могу сделать против преобладающей силы англичан.

Вооруженные англичане забрались на борт "американца", осмотрели
пушки, взяли в плен Генуэзца и потащили свой приз к фрегату.

"То-есть, Гишпанский Комендант попросту струсил и прошляпил приз",
-- заключает сцену Теодор Лами.

По сему случаю гишпанцы привезли на борт фрегата несколько бочонков
ямайского рома, англичане выставили ящики пива, началось неописуемое веселье,
и все забыли про французов, что и позволило им выйти в город, запастись
водой и мясом, накупить попугаев и полюбопытствовать насчет прекрасных
дам прекрасного городка Сан-Хермен.

К вечеру следующего дня подул свежий восточный ветер, к великой радости
наших странников английский фрегат ушел, и капитан "Ля Жантий"
решил покинуть гавань Сан-Хермена.

Ветер свежел, бригантина летела под всеми парусами, светало, и при свете
нового дня они увидели идущий им навстречу английский фрегат.

Ловушка! Англичане не стали досматривать нейтральное судно в испанских
водах, но ждали их в открытом море. Теперь бригантина попалась!

"В 11 часов фрегат сделал холостой выстрел и поднял свой флаг.
Тогда и мы подняли свой флаг и легли на траверз в ожидании фрегата".

Англичане выслали шлюпку с двумя офицерами. Их на бригантине угостили
взятым в Сан-Хермене ромом. А как хорош ямайский ром поутру для измученных
ночным застольем офицеров! Они благодушно взглянули на документы, нашли
их в полном порядке для беспрепятственного следования до французского острова
Макилон, что в заливе Святого Лаврентия, и пожелали бригантине хороших
ветров и доброго пути. Но какой путь может быть добрым еще без стакана
доброго рома! "Черт бы побрал этих французов", -- сказали они,
крякнув, и спустились в шлюпку.

А путь бригантина взяла совсем по другому румбу...

"Путешествие наше было превосходным вплоть до воскресенья 27 апреля,
когда в конце дня заметили мы позади нас три корабля, кои преследовали
нас под всеми парусами".

Королевский фрегат, с пушками наготове, подошел на расстояние крика.

-- Спустить шлюпку на воду! Быстро! -- прокричал английский капитан.

Ветер был свежий, половина людей бригантины была наверху, убирала паруса,
и не могли спустить шлюпку так быстро, как хотелось английскому капитану.

-- С левого борта, огонь! -- приказал капитан фрегата.

Ядро просвистело между мачтами, прямо над головой Теодора. Англичанин
дал еще один выстрел, из мортиры, и ядро вонзилось в грот-мачту. У мачты
почему-то стоял повар. Он повалился от страха на палубу: ядро задело его
колпак.

Французы забегали, быстро спустили шлюпку. Капитан и четверо матросов
ушли на ней на английский фрегат.

"Аглицкое судно было прекрасным королевским кораблем, построенным
на Бермудах, вооруженным 14 пушками с 4-фунтовыми ядрами и имело 90 человек
под командой капитана Кэдогана, знатного англичанина, сына губернатора
Ямайки. Называлось оно "Покьюпин" ("Дикобраз").

К счастью для французов, два других судна были американские -- военный
корабль "Хорнет" ("Шершень") и разведывательный корвет.

Нападение начал американец, но англичанин не заставил себя ждать и ответил
мощным залпом своих пушек. Вскоре развернулся корвет и ударил из пушки,
на что англичанин ответил тремя залпами. "Шершень", сделав залпов
двадцать, стал поднимать паруса и, еще отстреливаясь, обратился в бегство.
Корвет тоже решил выпутаться из этой истории, ударил по англичанину и повернул
на юг.

"И тогда "Дикобразу" уже ничто не препятствовало отправиться
в погоню за американским судном, тем более, что он был быстроходнее. Мы
были принуждены следовать за сражающимися, поскольку наш капитан и 4 наших
людей были на борту аглицкого корабля".

Сражение длилось около трех часов. "Ля Жантий" оказалась между
сражающимися кораблями, ядра летели на палубу бригантины со всех сторон.
Мощным ударом с "Дикобраза" снесло шлюпку, загорелась надстройка,
порваны паруса. Теодор оттаскивал раненых матросов, делал перевязки в лазарете.

"Капитан Кэдоган сказал нашему капитану, -- записывал уже после
сражения Теодор, -- что положение американцев доставляет ему огорчение
и что он опасается, не слишком ли много убитых".

"После сражения капитан аглицкий принял американского с большой
учтивостью, приказал накрыть стол для него и его людей. С такой же учтивостью
он отпустил и нашего капитана, удовлетворившись рассмотрением бумаг, не
приказав провести досмотр нашего судна".

Вечером "Ля Жантий" снова пустилась в путь.

Грохот пушек, свистящие над головой ядра, поломанные мачты, выброшенные
за борт мертвецы -- так проходили дни...

А радости в море какие? Прыгающие дельфины, фонтаны китов, стремительные
птицы над парусами. Радость, что ты в океане не одинок. Однажды поймали
черную морскую свинью, угостились. Тоже радость после недель и недель горькой
солонины. Ловили морских зайцев. Забава, для Теодора же -- лекарская наука,
знать надо, что от кровавого поноса лучше всего молоко в брюшке морских
зайцев. "Растворенное в бульоне, в вине или просто в воде, а лучше
с рисовым отваром, молоко останавливает сей жестокий недуг, отправляющий
матросов в путь иной, сокращая путь в сем мире".

Однажды на закате совершенно отчетливо увидели землю. Тогда повернули
на восток -- там глубже. Капитан рассчитал, что они уже находятся где-то
в нескольких лье к югу от мыса Генри...

Глубоко врезается в материковую Америку Чесапикский залив и два грозных
мыса -- Чарльза с севера и Генри с юга -- стерегут его вход. Стерегут вход
в залив и грозные английские каперы, чтобы не могли получить повстанцы
продовольствие и оружие. Туда, в Чесапикский залив и лежал секретный маршрут
бригантины "Ля Жантий"...

Лоцмана взять на борт нельзя, карты не точны, потеряна в невольном сражении
разведывательная шлюпка, перебита грот-мачта так, что невозможно поставить
большой марсель. Но шли к заливу...

В мае потеплела вода, начались туманы. Погода была скверная, пасмурная,
когда заметили бригантину, идущую с севера. Дали той бригантине выстрел,
дескать, хотят с ней говорить.

"Но наша дерзость ее смутила, и она подняла лиселя и повернула
обратно на норд. Тогда мы дали в сторону бригантины еще один выстрел, на
сей раз не холостой, и повернули за ней, пытаясь нагнать, но туман скрыл
ее от нас совершенно..."

Ликовал капитан, ликовал Теодор, матросы пожимали друг другу руки --
почуяли свою силу, набрались опыта воинского, сами стали нападать...

И вдруг из тумана вышел королевский фрегат "Тамиз", славный
корабль, который вел за собой три приза -- американские торговые суда.

"Вид англичан нас удручил, и мы считали наше судно потерянным".
С фрегата приказали: "Приблизиться к "Томазу".

Капитан "Ля Жантий" указал на поломанную мачту, на пробитый
борт и сказал, что нужен срочный ремонт.

Английский капитан сказал: "Вас отведут в порт".

"В какой порт отведут?" -- спросил наш капитан.

И ему ответил тот капитан: "В Галифакс".

Все совсем потеряли голову. В Галифакс! В преисподнюю! В осиное гнездо
англичан! Все что угодно, только не в Галифакс! Там уж точно готовы для
них петли!

Капитан "Ля Жантий" сказал, что порт Галифакс слишком далек,
что он до него не дойдет.

Тогда английский капитан сказал: "God damn the Frenchmen!"

И кто не знал по-аглицки, тот сразу понял, что это их черт должен побрать.
Английский капитан еще раз крикнул "God damn the Frenchmen!"
и приказал открыть огонь, если проклятые французы не последуют за ним.

"Сила принудила нас следовать за капером..."

И вдруг! Словно дверь из натопленной бани открылась, такой повалил густой
туман, что не только капер исчез, но и протянутой руки видно не было.

"Ля Жантий" тотчас же развернулась и взяла курс на север.
Но куда идти в таком тумане?

"Тронулись в путь сквозь туман с лотом в руке и компасом на карте".

Вскоре сквозь туман стал виден берег, тянувшийся с востока на запад.
Лот приносил тину, и тогда стало ясно, что бригантина вошла в устье реки.
По карте определили, что место это называется "Хорс Шу" ("Лошадиное
копыто"), проклятое для кораблей место, и капитан, опасаясь сесть
на мель, приказал отдать якорь.

"Наконец туман рассеялся, и мы увидели один берег на севере, другой
-- на юге. И тут мы попались: мы увидели 5 или 6 кораблей, вот -- бригантины,
вот -- галеты. Ух! то англичане, мы погибли. "Будь что будет, -- сказал
капитан, -- мы прибыли; хуже, чем в Галифаксе, нам не будет". Ух!
вон -- колокольня, город. Где же мы?"

Тем временем один из кораблей подошел к борту "Ля Жантий".

-- Американцы! Это американцы! -- закричал Теодор Лами.

"Американский капитан поднялся к нам на борт, и в восторге, что
встретил французов, сказал, что это просто чудо, как мы вошли в гавань
и в реку Джеймс."

9 мая 1777 года бригантина "Ля Жантий" салютовала городу Хемптону
пятью пушечными выстрелами.

Удивительно, но в Национальном архиве США сохранился номер "Virginian
Gazette", датированный майским, счастливым для Теодора Лами днем,
в котором сообщалось о "прибытии корабля с острова Мартиника с грузом
пороха, оружия (!), соли, патоки и других товаров". Теперь мы знаем,
что это была бригантина "Ля Жантий".

Мало того, еще одно неожиданное открытие сделали сотрудники Национального
архива США. Они обнаружили письмо Президенту Континентального конгресса
Дж.Хэнкоку, написанное 4 июня 1777 года на борту бригантины "Ля Жантий".

"Милостивый государь. Как сообщают газеты, король Георг нанял 20
тысяч русских, которые должны прибыть на его кораблях, чтобы сражаться
с американцами. Не может ли быть в этом случае полезен Американскому конгрессу
человек, в совершенстве владеющий русским языком?.."

И далее очень кратко излагалась история странствий Теодора Лами, уже
известная читателю. Но подписал это письмо уже не Теодор Лами, а Федор
Каржавин, российский офицер.

Неизвестно, ответил ли председатель Конгресса российскому офицеру, только
военная карьера Федора Каржавина не состоялась.

Обладавшая недюжинным умом и дипломатической тонкостью, императрица
Екатерина Вторая уведомила в своем послании короля Георга Третьего, что
она "только начинает наслаждаться миром, и Вашему Величеству известно,
что моя империя нуждается в спокойствии". Уверяя короля в дружбе и
преданности, императрица глубоко сожалела о невозможности оказать услугу.

25 августа 1777 года на борту бригантины "Ля Жантий" было
много дам, танцевали, стреляли из пушек -- отмечали день святого Людовика.
А Теодор лежал в каюте на промокшей от пота койке в глубоком забытьи. Лихорадка
свалила его, и желчь разлилась в крови, "так что белки глаз стали
более желты, чем самый желтый цитрон".

Но несчастия только начинались. Англичане высадились на побережье и
двинулись в глубь континента. Команда бригантины разбежалась кто куда.
Больного, измученного припадками Теодора увезли на пироге индейцы вверх
по реке Джеймс.

"Я укрылся в лесу среди дикарей, -- ведет свой дневник при свете
костра Теодор. -- Англичане захватили Виргинию, предавая все огню и мечу,
они вешали французов, рубили их на куски, стреляли их по деревьям, словно
белок, и совершили много гнусностей. Все это правда, хотя это и трудно
себе представить."

Несмотря на тягостные обстоятельства, Теодор Лами не унывает. Индейцы
поведали ему рецепт снадобья от его болезни, он собрал в окрестных лесах
травы и чудодейственный настойкой избавился от припадков.

Странствуя по лесам Америки, он изучает повадки животных и птиц, собирает
сведения о рыбах, змеях и камнях, наблюдает за ходом светил.

"Видел я затмение Солнца. Было столь темно, что птицы прекратили
свои утренние песни, и вся природа была в оцепенении..."

"Острыми и примечающими глазами" -- это его выражение! --
смотрит Теодор Лами на мир. Всяк мир прекрасен, и всяк человек -- человек.

"Множество народов я видел, которые не так живут, как мы, не так,
как и прочие европейцы; видел я людей разумных, видел и глупых, везде я
нашел человека, но дикого нигде, и признаюсь, что дичее себя не находил".

Наконец, англичане ушли с матерой земли, но их фрегаты патрулировали
в море. В январе 1779 года Теодор Лами возвращается в Хемптон, где его
уже ждет экипаж "Ля Жантий". Несколько недель -- и трюмы заполнены
богатым грузом -- дорогим виргинским табаком.

Кстати, о виргинском табаке. Известно письмо Карло Беллини, американского
друга Лами. В нем он пишет: "Думаю, вам будет небезынтересно узнать,
что семена вашего любимого волжского табака были посеяны в прошлом году
и, несмотря на их старость, дали великолепный урожай. Люди, сведущие в
возделывании и изготовлении табака, говорят, что этот сорт не такой крепкий,
как наш виргинский, но при смешении их запах становится приятнее, и уже,
конечно, он больше любого другого сорта подходит для курения, так что на
его семена большой спрос".

Что же получается?! Знаменитейший на весь мир виргинский табак -- с
волжским замесом! И некто иной, как наш Теодор Лами, придал американскому
табаку такой удивительный вкус и запах.

Но... в путь, ветры благоприятствуют к отплытию.

"Я счел необходимым попытать судьбу и приказал поднять паруса".

2 февраля 1779 года пополудни "Ля Жантий" выходит в море,
лавируя среди сожженных и потопленных кораблей, остовы которых торчат то
тут, то там. "На заходе солнца мы заметили троих корсаров у мыса Генри
и двух других в бухте, что нас вынудило вернуться на наше старое место
до более благоприятного случая..."

Ежедневно в порт, где стояла "Ля Жантий", прибывали корабли,
побывавшие в схватках с королевскими каперами. Конечно же, моряки, только
что ушедшие от погони пиратов, возбужденно рассказывали в какой-нибудь
портовой таверне о своих приключениях, и их истории переплетались с историями
о самых знаменитых пиратах былых времен. Теодор Лами записывал эти леденящие
кровь рассказы, собираясь издать и свою книгу "Жизнеописание пиратов".

Он видел настоящих пиратов, сам прошел огонь и воду, сам переступал
через грязь и кровь. Но жизнь ведь еще и воображение, игра. И не усталых,
измученных вечным ожиданием матросов видит он на бригантине, а сам знаменитый
капитан Робертс выбегает на палубу и приказывает брать врага на абордаж.

"На сей драке Робертс делал из себя хорошую фигуру; одет был в
атласное платье кармазинного цвета, на шляпе алое перо, на шее золотая
цепь с брильянтовым на ней крестом, в руке блистающий меч, с правого плеча
на левом боку, как с леваго плеча на правом боку, висели две пары пистолетов,
и в сем уборе давал он приказы свои с великой неустрашимостью."

В конце февраля Теодор Лами предпринимает еще одну попытку убежать от
корсаров, еще раз уйти от берегов виргинских в открытое море. На сей раз
-- трагическую.

"Англичане наехали на наш корабль, людей наших высадили на лед
недалеко от берегов, а корабль и на нем мое имение, на что была вся моя
надежда, повели в Новый Йорк."

У другого бы опустились руки. Не таков Теодор. "Думая сыскать помощь
в Бостоне, исполнен русским неунывающим духом, к удивлению всех знакомых,
пустился я в пеший путь с сумою на плечах..."

Исполнен русским неунывающим духом и французской -- не забывайте, он
магистр искусств и философии! -- ученостью, повторяя всю дорогу свое любимое
латинское выражение, свое заклинание -- "Materia et motus permittentibus"
-- "Все с позволения материи и движения" -- он пешком пересекает
Америку. Все с позволения материи и движения! Только вперед, пока материя
и движение тебя не прикончат! За спиной пустая сума, на ногах дырявые сапоги,
впереди -- целый мир. Как ты богат, бедняк Лами!

"Я дошел в 23 дни до Бостона, где пробыл только двое суток, и,
не застав того мартиниканца, от коего я надеялся получить помощь, возвратился
я в 19 дней в Филадельфию, претерпев величайшую нужду, был два дни слеп
от преломления солнечных лучей на снегом покрытые поля, и в опасности как
от англичан, так и от самих американцев, которые меня почли шпионом на
заставах, и шел я не по большой фурманной дороге, но по линии, разделяющей
их от неприятеля и сквозь Вашингтонову армию..."

Солдаты Вашингтоновой армии пригрели Теодора у костра, накормили, одели
в добрые сапоги, снятые с убитого. Он задремал, глядючи на пламя, взмывающее
к черному небу с крупными сверкающими звездами. И явился во сне отец, и
спросил сына:

-- Как ты, Фединька? Доволен ли?

Просто ответил Теодор:

-- Я потерял корабль и товары. Видел огонь войны на суше и на море.
Вознагражден за невзгоды тем, что выучился аглицкому языку. И как следует,
государь мой батюшка, познакомился с огромной страной.

Когда-нибудь и невзгоды кончаются. В начале 1780 года, после боя под
Саванной, пришел в Виргинию 74-пушечный корабль французского флота "Фандан".
Офицеры корабля проявили сочувствие к злоключениям Теодора и взяли его
с собой на судно, возвращающееся на Мартинику.

"Через две недели мы прибыли в Форт Руаяль на Мартинике,"
-- заканчивает свой "Дневник" Теодор Лами.

Но как прибыли! Теперь обо всем этом он пишет легко и просто, -- что
для вольного флибустьера еще одно сражение.

"Проскользнув с наветренной стороны под носом английской эскадры
из семи кораблей, а с подветренной стороны попав под огонь французского
форта, где нас не узнали. Из всей команды осталось лишь по 45 матросов
на вахту, раненых или умирающих было более 200, за борт мы выбросили более
50 мертвецов..."

=

Флибустьерские острова

=

На Мартинике Теодор нашел кое-какие вещи, оставленные при отъезде --
изъеденные червями "Басни" Лафонтена, книгу Иоанна Масона "О
познании самого себя" и несколько золотых монет.

И еще -- его уже несколько лет ждали письма.

"Я считала часы, дни, месяцы, и думаю, буду считать годы, если
вы не положите конца моему счету, а ведь вы знаете, что я не очень способная
счетчица", -- писала Шарлотта.

Ах, Шарлотта, Шарлотушка... Что же тебе ответить?

"Благодарю Вас, друг мой, за те чувства, которые Вы мне выказываете,
но они проявились только тогда, когда я живу на расстоянии 1800 лье от
Вас. Не забудьте, что мне уже 36 лет, а не 18. Конечно, жить подле Вас,
друг мой, большое счастье, но... Но человек, ведь, животное, которое не
может жить одним воздухом; без хлеба и вина любовь хладеет и мерзнет, как
говорит латинская пословица. Я потерял три года, два корабля и все, что
имел. Я столько раз встречался лицом к лицу со смертью, и столько безотрадного
видится мне впереди, что жизнь становится в тягость..."

После нескончаемых странствий, скитаний по незнакомой, таящей опасность
земле -- внезапно приходит усталость, смертельная тоска застигает врасплох,
и тогда сам себе кажешься этим островом, затерянным среди бездонного неба
и бесконечного океана. Золотые монеты давно кончились, в пустой хижине
лишь прочитанные десятки раз книги. Все начинать с нуля? Да-да, засучить
рукава и за дело. С позволения материи и движения...

"Тут не имея денег и не зная, чего зачать, химия и латинский язык
рекомендовали меня помощником главному королевскому аптекарю при гошпитале..."

Королевский аптекарь был стар, а новый помощник со свежим сабельным
шрамом на щеке и зоркими серыми глазами был ловок и опытен. Дела пошли.
Теодор даже подумывал скопить деньжат и послать Шарлотте на дорогу до Мартиники.

"Но в ночи 10-го октября море, взволнованное внутренними поддонными
ветрами, поднялось горою, вышло из своих пределов и, повалившись на город,
155 дворов с аптекой и с моей надеждой смыло долой."

Значит, море, это вечное движение материи, не позволяет? К черту море!
И Теодор отправился в глубь острова на табачные плантации. А в табаке он
знал толк.

"Но табак произвел такое действие в моей голове, груди и желудке,
что я в пять месяцев походил более на мертвеца, восставшего из гроба, нежели
на человека живого."

А дальше? Дальше все, как у свифтовского Люмюэля Гулливера: "Клялся
я, что никогда не увижу море, однако худая моя участь все инако расположила."

Так и Теодор Лами: "Итак фабрику я бросил и начал по морю ездить
прикащиком на провиантском судне купца Дальтона. В 20-е число февраля сел
я с товаром на американский корабль, едущий в Виргинию."

Но не какой-то там "прикащик" Теодор Лами, скопивший малую
толику на купеческом судне и снова взявшийся попытать счастья на американском
берегу, а важный человек, российский доктор и капитан Иван Бах всходит
на борт корабля. И путешествует он "по Указу Императорского Московского
университета для примечаний, касающихся до Географии, Физики и Натуральной
истории, и пробираться от матерой Америки надлежит ему до Канадианской
земли, дабы возвратиться в свое отечество".

Сей паспорт, написанный на трех языках, должен был "давать всякую
помощь и защищенье", а также свободно везде и всюду пропускать доктора
и капитана Ивана Баха. Выдал же паспорт Ивану Баху и подписал его никто
иной, как сам Федор Каржавин, Королевский Переводчик и Агент при Адмиралтействе
Мартиниканском.

Какое странное созвучие судеб, созвучие имен! Уходит в море славный
лекарь Иаков Бат в книге Свифта, и уходит в море российский доктор Иван
Бах! Осужденные на жизнь "злосчастную и беспокойную", они, как
зачарованные, идут ей навстречу. И ничто, ничто не сулит им счастья и покоя.

"На пятый день плавания под Порто-Риком англицкий 22-пушечный капер
"Амазон" пересек нам дорогу. На полоненном корабле весь багаж
Каржавина разграблен, а остались одни книги и лекарства по моему счастию.
На ту пору стоял в гавани Гишпанский парламентный корабль, на котором имелось
много больных. Корабельщику понадобились мои лекарства и моя рука, ланцет
и пластыри, и он взял меня с собою в должности лекаря."

И снова сражения и кровь, ланцет и пластыри, искусные руки и острые,
все примечающие глаза, иные острова, иные города. И годы, годы... Да надо
ли подробно описывать новое странствие Теодора, теперь Ивана Баха? Фрегаты,
пираты, сражения, Нью-Йорк, Орлеан, Сан-Доминго, Куба, Гаити, пленные,
раненые, мертвые, мертвые, волны, волны, волны, морская и небесная синева.

Флибустьерское море, Флибустьерские острова...

=

"Видеть свет и научиться свету"

=

"Я считаю себя не меньше Кристофора Колумбуса, различие только
то, что он имел милость от своего государя, я же не имею ни от кого и не
стараюсь искать. Пусть ищут милость те, кто того не достойны, а я же заслужил
своим достоинством, своими трудами и своею наукою..."

Это письмо из Питерсберга, что в Новом Свете, в Виргинии, в Петербург,
в Россию.

Это 1 сентября 1785 года или 21 августа -- там, в Старом Свете, еще
долго будет другой календарь.

И не просто письмо -- боль, горечь, тоска человека, странствующего по
неизведанному свету. Гневные упреки непокорного сына непонимающему его
государю-батюшке. Нет в том письме слов покаяния -- но гордость и достоинство
человека, по новому чувствующего Время и Пространство.

"Я объехал 3/4 света, я знаю, где пятая часть света, вам еще неизвестная,
я прошел сквозь огонь, воду и землю, видел разные народы, знаю их обычаи,
их промыслы. Я измерил пучины и глубины, иногда с риском для моей жизни..."

Долгие месяцы идти письму из Нового Света в Старый -- штормовать на
купеческих кораблях, сражаться на военных, -- через Атлантический океан,
через всю Европу, сквозь пальбу враждующих флотов, пиратских нападений,
через шлагбаумы и заставы. Письмо впитает запахи неведомых островов, соленых
ветров, бесконечных дорог -- обрастет временем и пространством -- пока
не попадет в дрожащие старческие руки.

Поймет ли человек человека? Простит ли отец своего непутевого сына?

-- Да возвернись ты, окаянный сын! -- заплачет старик. -- Мне помирать
срок пришел. Хоть одним глазком увидеть тебя!

И сам отпишет письмо, Бог знает куда, на проклятую Мартинику.

-- Возвернись! Христом Богом прошу... Здесь твой дом, здесь родные твои.
Капиталы трудами нажитые. Здесь мы родились, здесь и умереть нам должно...

-- Милостивый государь мой батюшка. Умереть где бы то ни было, все ровно:
из пыли мы вышли, живая пыль мы есмь и в пыль должны возвратиться.

-- Да что же нужно-то тебе, окаянный?!

-- Видеть свет и научиться свету.

Вот она, пронзительная таинственная формула странствователя, беглеца,
гражданина вселенной, по новому чувствующего мир. Научиться свету! Вот
ответ на чаадаевскую загадку Бегства. Ничего не нужно -- ни дома, ни славы,
ни богатства -- сума за спиной, и Отечество -- вся Земля. Так зыбко земное
бытие, так оно стремительно и коротко. Недаром все пространство вокруг
-- и волны далеких планет, заполняющие мироздание, и то, что идет от огня,
истребляющего плоть, -- названо одним именем -- свет.

Научиться свету... Ему все страшно любопытно: как выглядит вошь под
микроскопом и где истоки Нила, отчего падает звезда и как молятся на Гаити,
как выгнать гной из раны и что такое Душа, как приготовить водку и каким
способом лучше всего получить удовольствие с женщиной, как починить поломанную
бурей мачту и нужно ли умирать за Общество...

От вши до Бога, от капли до океана, от земли до неба -- все свет!

Странные листки синеватой грубой бумаги, исписанные рукой Теодора Лами,
Ивана Баха, Федора Каржавина. Двести лет, как нет человека на свете, но
все идет это сияние, этот свет...

Все идут его письма. И не к милостивому государю-батюшке, с которым
сын в вечной ссоре. Сквозь века -- к нам, которые его забыли...